Он забился, вкладывая Дух в руки и ноги, пробуя достать меня локтем, каблуком, затылком. Бесполезно.

Чистый стихийник. Огня в нем было целое небольшое море, но тело под этим огнем оставалось обычным, человеческим (с поправкой на пропитку Духом), и в моем захвате он мог лишь ворочаться, как обычный человек под упавшей двухтонной балкой.

Я держал и спокойно считал про себя. На счете девять его пламя осело, на счете двенадцать руки пошли вниз, а на счете пятнадцать он обмяк весь.

Подержал его еще два счета и опустил на настил.

Дальше руки работали сами. Ремни из подсумка, запястья за спину, локти, колени, щиколотки, отдельная петля от запястий к поясу. Вязал жестко, но с умом: дышать и жить это не мешало. Потом выпрямился и оглядел пост.

Навес стоял ободранный, без наледи, с одного края тлела и дымила старая просмоленная доска. Настил прогорел пятном в три шага шириной. Пушка не пострадала.

Сойдет. Гадать, что подумает смена, пришедшая на пустой обгорелый пост, я буду потом.

Я закинул Смалова на плечо, вышел из-под навеса на внешнюю кромку и посмотрел в низкое сплошное небо облаков. И дал тягу.

Стена провалилась вниз. Снежная крошка стегнула по лицу и кончилась, серая вата облака обняла меня — глухая, мокрая, без верха и низа. Остались только тяга да собственный Дух. Я шел вертикально, считая высоту по расходу, и на исходе первого километра вата поредела, посветлела и выпустила меня.

Солнце. Повисел мгновение, привыкая. Подо мной до южного горизонта и примерно на полкилометра на север лежала белая, бугристая и невероятно мягкая на вид равнина облаков. Стены под ней будто не существовало, как и Улья, и постов — ничего. Только я, солнце и человек у меня на плече. Здесь, наверху, меня не видел никто.

Я развернулся на север и пошел над облаком. Когда облако закончилось, начал внимательно смотреть вниз и назад и, когда из-за края облака показалась последняя треть Стены, резко нырнул вниз, на пределе скорости опустившись к одному из торосов. Отсюда, стоило надеяться, меня уже не заметят.

Смалов очнулся на полпути. Я почувствовал это раньше, чем он шевельнулся, по тому, как изменилось его дыхание, и, когда он дернулся и загудел сквозь стиснутые зубы, просто снова пережал ему шею — аккуратно, на несколько ударов сердца. Он обмяк опять.

Прости, служака, если я ошибаюсь на твой счет. Разговаривать нам с тобой пока не о чем, а слушать тебе тут нечего.

Точку встречи мы с Вирром условили заранее — это было именно то пустое поле, где мы сражались с лисой. Я увидел их сразу.

Вирр лежал, черный на белом, положив голову на лапы, и только уши его стояли торчком. Агата сидела прямо на снегу рядом, в своей подшитой куртке, с подобранными под себя ногами, и смотрела, как я приближаюсь от деревьев. Снег вокруг них лежал истоптанный, с полосой волчьего следа к лесу и обратно. Ждали они меня давно.