— Боже милостивый! Я или Фелькерзам, либо Небогатов — другие Суэцким каналом не шли!
Знания были отрывочные, со времен советской школы — кто тогда из учеников не зачитывался романами Пикуля, Новикова-Прибоя и Степанова. И с той давней поры, ведь сорок лет пошло, кое-что в голове осталось. А ведь тогда родители специально выписывали журнал «Моделист-конструктор», и каждый его номер он ожидал с нетерпением — ведь там была «Морская коллекция». И потому успеваемость двух оболтусов резко повысилась с пятого класса — им грозили репрессии в виде прекращения подписки, если троек за четверть будет больше одной. Так что с Вилей вышли если не в отличники, то в твердые «хорошисты» точно.
— Я на броненосце, тут к бабке не ходи — или «Ослябя», либо «Император Николай I». Сейчас узнаю!
Андрей Андреевич бросился в противоположную сторону, отдраил иллюминатор, и посмотрел на раскинувшуюся по синей глади черную тень, огромную, и в ее очертаниях угадывались две башни, а не одна в носу, и три трубы в место одной-единственной.
Открытие было ужасным, волосы на голове чуть ли не дыбом встали. А голос «просел» чуть ли не до мышиного писка:
— Твою мать! Это «Ослябя», а я попал в тело Фелькерзама! Вот это номер — стать пассажиром с билетом в один конец!
Андрей Андреевич затравлено оглянулся — идти в Цусиму на «Ослябе», да еще в теле больного адмирала, который умрет за несколько дней до сражения после долгой болезни и произошедшего с ним инсульта — такая перспектива его испугала до крайности…
Начало ХХ века. Порт-Саид. У дебаркадера
Глава 3
— Нет, я не Фелькерзам, а стал контр-адмиралом Вирениусом, мы с ним полные тезки — оба Андреи Андреевичи, — в голосе прозвучало нескрываемое облегчение. Попасть в тело смертельно больного человека, к тому же идущего на убой, та еще перспектива, крайне неприятная.
— И теперь у меня есть семья, любимая жена, четыре дочери и единственный сын-первенец, уже мичман флота и служит на «Алмазе», что в составе моего отряда.
Андрей Андреевич еще раз посмотрел на фотографию, сделанную, судя по дате, перед началом плавания — они с супругой, миловидной женщиной лет сорока, сидят рядом, между ними младшая дочка, прелестное дитя лет четырех, серьезно смотрящая на объектив. За спинами расположились три девчонки от четырнадцати до восьми лет, и двадцатилетний сын Николай, в кителе, при кортике, в мичманских погонах. Чисто семейный снимок, «домашний», так сказать. Ведь они с ним не в мундирах с эполетами — то только для официальных фотографий, судя по всему.
Врач покачал головой — не думал обрести семью, а вот нашел в ином времени и чужом теле, в которое попал непонятно как после своей смерти. Но тут разбираться нужно дотошно, чтобы докопаться до истины, пока даже предположений нет. Зато появилась определенность, когда вместо панических домыслов, он нашел в одном из выдвижных ящиков стола, выполнявшего еще роль секретера для документов, массу интересного, и вот эту семейную фотографию для «дорогого мужа и отца». А к ней письма от жены, короткое послание от сына, и, главное, дневник, где реципиент аккуратным почерком вел записи — финскую натуру не переделаешь.