Саша хотел что-то сказать, но осёкся.

Махди перестал метаться. Он стоял посреди двора, тяжело дыша. Потом медленно, очень медленно повернул голову. И посмотрел прямо на клетки.

* * *

Махди увидел их. Они смотрели на него. Все четверо. Старик — слишком спокойный. Русский — слишком внимательный. Двое других — испуганные, но тоже смотрели. Они слышали его крик. Они видели его грязную одежду. Его потное лицо. Его слабость.

Внутри у Махди что-то оборвалось.

Он не мог контролировать то, что произошло на Тишаке. Не мог контролировать Стоуна, который оказался хитрее. Не мог контролировать американцев, которые сначала убили его человека, а потом перебили половину охраны. Не мог контролировать Карим-Пашу, который уже знал о провале и, возможно, уже ехал сюда, чтобы спросить с него за всё, что случилось вчера.

Но здесь, в своем имении, он всё ещё был хозяином.

Эти люди, сидевшие в клетках, должны были бояться его. Должны были опускать глаза, когда он проходит мимо. Должны были молить о пощаде. А они смотрели. И старик смотрел так, будто знал всё, что на душе у Махди. Будто видел Махди насквозь.

Махди решительно направился к клеткам. Несколько надзирателей и его помощник последовали за ним. Остановился он напротив Хабиба.

— Ты, — сказал он тихо. — Ты всегда был слишком умным для раба.

Хабиб не ответил. Он сидел, выпрямившись, и смотрел на Махди в упор. Глаза у него были спокойные. Усталые. В них не было ни страха, ни подобострастия. Только терпение. Бесконечное, как горы, терпение человека, который давно всё понял и давно всё принял.

Это спокойствие задело Махди сильнее любого оскорбления.

— Что ты думаешь? — спросил он, приближая лицо к деревянной решётке. — Что ты думаешь обо мне?

— Всё в руках Аллаха, — ответил Хабиб.

Голос у него был спокойный. Без вызова. Без эмоций. Просто без страха.

Махди почувствовал, как внутри закипает ярость. Он ждал страха. Ждал, что старик начнёт оправдываться, просить прощения. А услышал спокойствие. И это спокойствие показалось ему презрением.

— Ты никто, — проговорил он, и голос у него дрогнул. — Ты всегда был никем. Ты жив только потому, что я позволял тебе жить.

Хабиб молчал.

— Ты думаешь, что ты мудрый? Думаешь, что всё понимаешь? — Махди уже почти кричал. — Ты — раб. Старый, грязный раб, которого никто не купит. Ты стоишь меньше, чем дохлый ишак. И если я захочу, тебя не станет прямо сейчас.

Хабиб чуть наклонил голову. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Как будет угодно Аллаху, — сказал он.

Махди отшатнулся от решётки. Повернулся к надсмотрщикам. Лицо у него было перекошенное от злобы.