За исключением того единственного дня, который у него был.

Понедельник — день, когда эта гребаная петарда была в моем доме. Всю ту ночь слова стекали с моих пальцев на клавиши пишущей машинки так, как не стекали месяцами.Клац-клац звук был подобен воде, льющейся на какую-то умирающую, иссушенную часть моего мозга. Женщина—

У нее есть имя, придурок.

Вайнона.

Вайнона подарила мне огонь.

Вайнона.

Она была какой-то ведьмой. Должно быть, так.

Я встала. Мне не следовало снова давать свой номер Блейку. Он был бы только отвлекающим фактором.

Но я уже был чертовски отвлечен. Я направился на кухню, намереваясь взять пива на обед.

Переписка с Блейком была отвлечением от того, что не покидало мой чертов разум.

Вайнона.

Ее имя отдавалось в моей голове, как сердцебиение на мониторе. Как бегущая строка. Ночью это крутилось в моем мозгу, обволакивая язык, как конфета. Как что-то еще, что я почти ощущал на вкус.

Я откупорил пиво, на этот раз держа крышку в руке.

Мне нужно было оставить это в покое. Сосредоточиться на книге.

Но она заставила себя произнести эти слова.

Я был в таком чертовски приподнятом настроении после прочтения этих страниц, что поставил песню, которую она пела. У меня чуть не лопнули барабанные перепонки.

На следующий день я написал еще несколько, по сравнению с предыдущим.

Но на следующий день, после срочного звонка от Сэл по поводу маячащего на горизонте слияния, к которому мне нужно было вернуться, я сел наготове, держа пальцы на клавишах.

И ничего, блядь, не вышло.

После этого я снова погрузился в неудачу, как будто это было моим естественным местом отдыха. В жизни такого не было, за исключением этой части.

Сегодня я так усердно ходил взад и вперед в течение стольких часов, что был удивлен, что на террасе у бассейна не была выжжена дорожка. Я проплыл тысячу кругов, поднял тысячу фунтов. И все же знакомые воспоминания нахлынули на меня, как это бывало всегда, когда с книгой что-то не ладилось.

Что это, черт возьми, такое?

Голос моего отца в моей голове был подобен удару холодной воды. Я вернулась в тот момент, увидев свой неуклюжий, высокопарный почерк двенадцатилетней давности, открытый и выставленный напоказ на странице под осуждающим гневным взглядом моего отца.

Не будь идиотом, Митчелл. Ни один мой сын не станет гребаным поэтом-киской.

Это не поэзия!

Затем книга, брошенная в камин, и эти искренние слова, растаявшие в углях.

Блейк получил удар слева за попытку защитить меня. Я натерла мозоли, пытаясь вытащить книгу из камина.

Папа посмеялся над нами обоими.

Теперь я проглотил ядовитый вкус воспоминаний на моем языке. Мне было двенадцать.