— Вопрос не ко мне: по рету страшно соскучирисьнаши девушки , вот пусть и выбирают!
— Красавчик! — довольно мурлыкнула Ромодановская, навелась на «гору коробок», метрах в десяти от нее сняла шелковый халат с драконами, бросила на ближайший лежак и двинулась дальше, покачивая еще не оформившимися, но все равно красивыми бедрами.
Остальные дамы последовали ее примеру. Но с небольшой задержкой. Видимо, чтобы не фокусировать внимание Сумэраги на своих прелестях. А потом началось самое веселье: Мария Александровна и мои оторвы вытащили из коробок и надели жилеты-антигравы, похватали гравики, рванули к воде, в лучших традициях моей компании запрыгнули на доски и помчались в открытый океан. «Курсанты» тоже не тупили — в полном составе понеслись следом. А весь остальной народ растерялся. Княжны — из-за отсутствия опыта. Японцы — из-за того, что не получили команды от Сумэраги. А он стоял рядом со мной и… любовался то ли гибкой фигуркой внучки Олега Третьего, то ли куда более аппетитными формами девчат из моей команды.
Впрочем, отвис достаточно быстро, повелительным жестом отправил всех соотечественников, кроме Наои… к эллингу со скутерами и повернулся ко мне:
— Их зависть к вам перешра на новый уровень. И это дико бесит. Поэтому пусть отдыхают где-нибудь подарьше. А Сугавара поняр, по какой причине мы с тобой перешли на «ты», и считает это нормарьным. Брагодаря чему будет приграшен в мою настоящую свиту. Посре того, как я начну ее собирать.
— Он нормальный парень. И жена у него толковая… — ничуть не кривя душой, заявил я, засек требовательный взмах руки Костиной и перевел этот жест на русский язык: — Вон той шайке-лейке катастрофически не хватает нас. Так что в теории нам пора начинать шевелиться. Но я бы начал с помощи вот этим страждущим красоткам…
Глава 37
24 декабря 2470 по ЕГК.
…Гнойный нарыв недовольства свиты Сумэраги Такеши прорвался в среду, двадцать четвертого, перед самым обедом. Сато Хару, двадцатилетний обалдуй, считающий себя настоящим последователем японской традиционной философии «гири», но почему-то забывающим о составляющей «гиму» — то есть, о долге перед Империей, обществом и семьей — вызвал меня на поединок.
На мой взгляд, подготовительная часть спектакля, отыгранного живым воплощением понятия «Долг», выглядела так себе — парень вошел в гостиную, в которой мы обычно собирались перед трапезами, в сопровождении четверки единомышленников и задолго до появления своего господина, подошел ко мне и полюбопытствовал, правда ли, что я занимался карате.
Выслушав ответ, попросил назвать стиль или школу, «удивленно» признался, что о таком он, японец, посвятивший всю жизнь изучению боевых искусств, даже не слышал, и «посочувствовал». Дав понять, что наши мастера, преподающие вроде как карате, на самом деле не имеют о нем никакого представления.