— А друзья-товарищи этого Прохора в те годы гибли?

— Они, почитай, каждый год гибнут. К тому же из старых друзей его уже никого и не осталось. Он ведь когда от своего отца отделился и пришёл в Тулу, то был юн и горяч. И сдружился с такими же. Вот они все голову и сложили. Прохор последним ушёл.

— А как это произошло?

— Татарская стрела в горло попала, когда он на стене службу нёс. Во время минувшего стояния их под стенами Тулы. Сказывают — пускал стрелы в супостатов он ловко. Четверых с коней снял. Но и сам не уберегся. Добрая смерть. Да и воин он справный был.

— Добрая смерть, — согласился с ним митрополит. — Андрейка не сказывает, отчего отец краску не продавал?

— Сказывает, но путано. Видно, и сам не знает.

— А сам Андрейка, что он за человечек?

— Полный загадок… — после довольно долгой паузы ответил отец Афанасий. — До гибели отца он был таким же, как Прохор, — лихим и глуповатым. Как мне казалось. Но в день гибели Прохора всё поменялось. Как отрок сей узнал о смерти бати, то сомлел. После чего изменился. Я его не узнал. Вроде он, а вроде и не он. Говорит иначе, держит себя иначе, мыслит иначе… и смотрит. Я ведь Андрейку с пелёнок знаю.

— Не бес ли в него вселился?

— Того я не ведаю. Но раньше отрок сей и «Отче наш» без запинок и подсказок произнести не мог. А теперь и Символ веры, и иные молитвы твёрдо знает и с выражением читает. Святая вода ему боли не причиняет. Крестится. Крест целует. В храме Господнем ведёт себя подобающе. Разве что воздуха ему там не хватает. Но что поделать? Мы все не без грехов.

— Истинно так, — произнёс митрополит и перекрестился на икону.

— И в словах, что отрок сей сказывал, никакой бесовщины я не приметил. Как и в делах. Странны они и непонятны. Но ведь не стал лукавить и продал два туеска по две десятых гривенки, как и уславливались. И лишнего не попросил. А всё, что сверху, Церкви пожертвовал. Да и с первого туеска рубль на Церковь дал. А как узнал, что отца более у него не стало, сабляницу вложил, хотя денег у самого почти не оставалось. Так что я не знаю, что и думать.

— И верно, бесовщиной дела его не отдают. Но что тогда?

— Пока что в ум не возьму.

— А ещё что дивное за ним замечал?

— Да много всякого. Землянку он себе поставил чудно́. Однако же внутри получилось чисто, сухо и тепло. А всё из-за очага особого. Сказывает, что сам выдумал. Дрова в нём горят. Жар идёт. А дым сразу на улицу убегает, отчего ни сажи, ни духоты.

— Он сказал, как она устроена?

— Сказать-то сказал, но как-то мудрёно. Так что я ничего не понял. А ещё он лампу из глины слепил. Вроде лампадки, только с хитрой крышкой. Отчего она горит много ярче. Как несколько свечей.