Я закрыла глаза. И тогда накатила слабость — не сон, а что-то более глубокое и всепоглощающее. Она была похожа на тяжёлую, мокрую шерстяную ткань, которая медленно, сантиметр за сантиметром, накрывает тебя с головой. Сопротивляться было невозможно. Боль и тошнота отступили на второй план, уступив место полной, беспросветной истощённости. Я проваливалась обратно в темноту, но на этот раз не в пустоту, а в глухую, бездонную воду, уносящую меня от боли, от вопросов, от этого белого, кружащегося мира.
Глава 2
Когда я снова открыла глаза, в палате царил синеватый полумрак зимнего вечера. За окном уже не было белого сияния — лишь густая, бархатная синева и редкие жёлтые точки уличных фонарей. Голова болела теперь по-другому — не остро, а тупо и тяжело, будто чугунный шар. Тошнота отступила, сменившись пустой, звенящей слабостью во всем теле. Я просто лежала, слушая, как за стеной громко тикают часы, и пыталась собрать мысли в кучу. Они разбегались, как ртуть. Кто я? Как я здесь оказалась? Воспоминания упирались в ту же белую, болезненную стену. Было только ощущение падения, вспышка… и темнота.
Дверь приоткрылась без стука, в щель просунулось голова той же молоденькой медсестры.
— А, вы не спите, — констатировала она, и в её голосе слышалось облегчение. — К вам пришли. — Она сделала шаг в сторону, обращаясь к кому-то в коридоре. — Можете проходить, только, пожалуйста, недолго. Ей нужен покой.
Дверь открылась шире, и в палату вошёл ОН.
Воздух, казалось, сгустился и стал тяжелее. Это не был просто человек. Это было событие. Властное, бесшумное, заполняющее собой все пространство.
Он был высок, широк в плечах, но без намёка на грузность. Его фигура в отлично сидящем темно-сером пальто поверх черного костюма дышала сдержанной, дорогой силой. Пальто было расстёгнуто, и я мельком увидела идеальную линию пиджака, тончайшую ткань белой рубашки. Лицо… Лицо было не просто красивым. Оно было высеченным из гранита — с резкими, чёткими скулами, сильным подбородком с едва заметной ямочкой, прямым, холодным носом. Волосы — тёмные, почти черные, коротко и безупречно стриженные, с лёгкой проседью на висках, которая не старила, а лишь добавляла веса. Но главное были глаза. Холодные, светло-серые, как зимнее небо перед бураном. Они оценивающе скользнули по мне, по капельнице, по больничным стенам, и в их глубине мелькнуло что-то — раздражение? Нетерпение? — что мгновенно заставило меня внутренне съёжиться.
Он не подошёл к кровати, не сел. Он остановился в двух шагах, словно обозначая дистанцию, и медленно снял перчатки из тончайшей кожи, один палец за другим. Движения были отточенными, почти хищными.