Третий сон был самым странным. Мы не разговаривали. Мы просто стояли в темноте, в какой-то неузнаваемой комнате, и он обнимал меня. Не для вида. Не как супруг. А так, как обнимают уставшего, потерянного человека — крепко, без слов, уткнувшись лицом мне в волосы. И в этом сне я плакала. Тихо, безнадёжно. А он просто держал.
Я просыпалась от этих снов с щемящим чувством под ложечкой, с влажными ресницами и с полным недоумением. Откуда это? Это память? Или просто игра травмированного воображения, которое, не найдя опоры в реальности, начало выдумывать себе прошлое, которого не было? Эти сны были такими живыми, такими эмоционально заряженными, что верилось в них больше, чем во все собранные за неделю доказательства «правильной» жизни.
И каждый раз, проснувшись, я смотрела в серый рассвет за окном и думала о нём. О том, кто приходил поздно ночью и уходил на рассвете. О том, чьё присутствие в доме я чувствовала, даже не видя его. О том, кто был и тюремщиком в этой золотой клетке, и, возможно, таким же её пленником.
Мои впечатления о себе складывались не очень хорошие. Я видела призрак женщины, которую не уважала и которой немного боялась. Но эти сны… они добавляли в эту мрачную картину странные, тревожные краски. Может быть, не всё было так однозначно? Может быть, под слоем льда и праха от той жизни когда-то тлели угли? И мой удар головой не столько стёр память, сколько сдул пепел, обнажив что-то ещё живое и болезненное?
Я не знала. Я только сидела в своём безупречном, пустом «люксе» и ждала. Ждала, когда вернётся память. Или когда вернётся он. Или когда наступит вечер, и я снова смогу заснуть и увидеть тот парк, то кафе, те объятия в темноте — единственное, что в этой новой, странной жизни казалось по-настоящему моим и по-настоящему реальным.
Глава 9
Мысль, чёткая и неоспоримая, пришла внезапно, как щелчок выключателя в тёмной комнате: нет, так больше нельзя. Не хочу жить как прошлая я. Эта тихая, мучительная неделя в музее собственной жизни подвела черту. Даже если память вернётся, даже если все эти холодные, правильные папки и платья вдруг наполнятся смыслом — я уже не смогу стать той Алиной. Потому что я уже увидела альтернативу. Потому что я уже испекла омлет и поцеловала его в губы. Потому что внутри меня теперь живет кто-то другой — растерянный, но живой.
А значит — вперёд. К жизни. К настоящей. И первое, что нужно сделать — поговорить с Артёмом. Честно. Без этих игр в амнезию, без его подозрений, без моих страхов. Мне нужно знать, смогу ли я рассчитывать на него. Не как на мужа из прошлой, сломанной жизни, а как на… на союзника. На человека, который живёт в этом же доме. Очень бы хотелось, чтобы он меня поддержал. Или хотя бы не стал мешать.