— Значит, и ваше имя должно быть связано с цветом вашей чешуи, — Дмитрий все- таки решил узнать имя своего странного союзника, на что тот снова криво усмехнулся:

— Абелайо. На языке древних кельтов — зеленый росток… Вот скажите мне, Барон, сильно я похож на нежный зеленый росточек?

— В плане живучести и пробивного характера — да. Именно такие вот «нежные росточки» ломают асфальт.

Эрик явно не ожидал подобного комплимента, отчего бросил подозрительный взгляд на своего собеседника. Но лицо Дмитрия не выражало ни насмешки, ни сарказма, что немало озадачило и польстило Фостеру. Хоть он и недолюбливал Лескова, но в последнее время ему почему-то хотелось, чтобы Барон хоть немного уважал его. Дружба и доверие Эрика не интересовали — только уважение, которого ему так не хватало в этом проклятом Петербурге.

— Ну… Я назвал свое имя, — чуть помешкав, произнес Фостер. — Теперь уж вы извольте представиться.

— АлирЭн, — нехотя признался Дмитрий. На миг он представил, как Эрик разнесет эту информацию всем жителям Петербурга и тем самым даст еще один повод коситься на него.

— И что это значит?

— Поток. С индонезийского.

— Логично… Шкура-то синяя, — с тенью зависти в голосе произнес Фостер. Но тут же, довольно ухмыльнувшись, добавил, — в детстве вы были голубым!

— На мое счастье Бог уберег меня от этого знания, — Лесков заставил себя чуть улыбнуться в ответ, явно не слишком обрадованный такой новостью. Но затем он кивнул Эрику в сторону выхода. — А вот теперь нам следует быть осторожнее.

— Благо, не слишком долго. До станции Federal Triangle тут недалеко. Оттуда по синей перейдем на желтую, а потом снова на синюю и начнем молиться, чтобы мои соотечественники не захотели защитить свой народ от «иноземных захватчиков». Как думаете, мы прокатим за туристов? Черт, надо было надеть майки с надписью «Я сердечко Вашингтон» и повесить на грудь фотоаппараты. Если что, скажем, что отстали от группы.

Но вот они наконец добрались до выхода, и от болтливости американца не осталось и следа. Он первым осторожно приоткрыл дверь, оглядывая территорию, после чего оба стали осторожно пробираться к станции метро.

Прежде красивый город теперь не сильно отличался от омертвевшего Санкт- Петербурга. Разрушенный войной Вашингтон онемел, и только ветер еще осмеливался гонять по улицам мусор и качаться на ветвях деревьев. Цепи машин застыли, словно скованные невидимым льдом. Пахло мусором, канализацией и нечистотами, к которым примешивался уже хорошо знакомый запах разложения. Человеческие тела попадались повсюду. Смерть изуродовала их, сожрала молодость и красоту, не пощадив никого. Черные от яда губы мертвецов напоминали какой-то чудовищный грим, созданный для съемки фильма ужасов. Но страшнее всего этого была тишина. Она обрушилась на Дмитрия, едва Эрик замолчал, и сейчас преследовала их повсюду. Теперь не республиканцы правили этим городом, а гнетущее безмолвие, растекающееся по улицам, подобно яду.