В дальнем углу шатра я заметил Зару. Она стояла неподвижно как мраморное изваяние, но я кожей чувствовал её взгляд — холодный и цепкий, как абордажный крюк контрабандиста. Что-то в её позе, в напряжённой линии плеч и слишком прямой спине напрягало, словно предупреждающий звоночек, но с полным желудком и в атмосфере всеобщего праздника любые проблемы казались решаемыми, а опасности — далёкими и нереальными.
После основных блюд, когда я думал, что больше не смогу проглотить ни кусочка, появились десерты — целое войско сладостей, способное сразить наповал любого гурмана, даже такого искушенного, как столичный аристократ. Я первым делом набросился на медовые соты — золотистые, истекающие янтарным мёдом, которые подавали на серебряных блюдах, украшенных гравировкой. Первый укус, и липкая сладость потекла по пальцам, подбородку, запястьям, заставляя жмуриться от удовольствия как кота, дорвавшегося до сметаны.
Мёд здесь был совсем другим — более терпким, с отчётливыми нотками пустынных трав и редких цветов, распускающихся лишь после дождя. Не лучше нашего липового или гречишного, просто совершенно иной, с характером, словно рассказывающий историю о бескрайних песках, раскалённом солнце и редких оазисах, где каждая капля воды ценится на вес золота.
Затем пришла очередь засахаренных фруктов — инжира, сочной кураги, цукатов из арбузных корок и чего-то ещё, непривычного для моего северного нёба, с экзотическим ароматом, от которого кружилась голова. Они хрустели под зубами, взрываясь сладостью вперемешку с кислинкой, от которой челюсть сводило и в то же время хотелось ещё и ещё. Я перепробовал всё, что стояло на блюдах, запивая каждый кусочек крепким чаем с мятой и бергамотом, который только усиливал и подчёркивал вкус, словно правильно подобранная рама для картины.
Но настоящим откровением стала пахлава — слоёная, пропитанная мёдом и фисташками, с тонкими слоями теста, которые, казалось, были созданы не человеческими руками, а ангелами. Каждый слой таял во рту, оставляя послевкусие орехов, розовой воды и какой-то волшебной пряности, название которой я не знал. Даже в лучших кондитерских Петербурга, где я бывал с отцом по особым случаям, я не встречал ничего подобного. Я съел три огромных куска подряд, прежде чем желудок взмолился о пощаде, грозя взбунтоваться, если я продолжу это сладкое безумие.
А затем слуги, словно угадав, что даже мой героический аппетит достиг предела, притащили кальяны — огромные, сверкающие золотом и серебром, как драгоценности в короне императрицы. Стеклянные колбы переливались всеми цветами радуги, а витиеватые трубки, украшенные драгоценными камнями, так и манили к себе.