— Помнишь, — начал император, — там, на крыше, ты говорил, что сейчас я — самый значительный человек империи. Думаю, ты был не прав, Роман. Самый значительный человек империи — это ты. Если кто-то считает иначе, он либо ничего не знает, либо глуп как пробка. А значительный человек, как минимум должен принадлежать к боярам.
Когда в кабинет вошли несколько господ в деловых костюмах, то поклонились. Один из них с золотым знаком боярина на лацкане пиджака, вышел вперед.
— А если все пойдет хорошо, — продолжил Рюрик, — и мы останемся живы, то самый значительный человек станет Князем. Князем Селиховым.
Безмолвный боярин вопросительно посмотрел на императора. Император — на меня. Я же кивнул.
— Начинаем процедуру, господин Биркин.
Безмолвный господин Биркин поклонился и проговорил:
— Прошу, присядьте. Это весьма болезненно. Вашей младшей сестре, — опередил он мой вопрос, — мы сделаем белую линию под обезболивающими чарами.
И правда, было больно. Я хотел прочувствовать насколько, а потому попросил Аврору не притуплять чувства в этот раз. Так я и сидел на кожаном диване, где пять минут назад был император, и протянув руку скриптору, ждал, пока он магией нанесет поверх черного тату короны белую линию.
Это заняло время. Скриптор терпеливо накапливал заряд в одной руке, и высвобождал через вторую, ведя ее над тату.
Под его ладонью, из-под которой вырывался яркий свет, нещадно жгло кожу. Мне казалось, что рука сейчас просто отвалится, однако, ни один мускул не дрогнул на моем лице. Даже губы не скривились. Я не издал ни звука.
— Ты поражаешь меня, Роман, — удивленно наблюдал за нами Рюрик, — ты точно человек? Никогда в жизни я не видел такой реакции на белую линию. Даже полковник Селезнев, когда я лишал его статуса отступника, шипел от боли и кривился. А он не просто человек, а кремень. Крепок, как камень. Да еще и в его-то годы.
— Может, — начал я, следя за руками скриптора, — обойдемся без «Поцелуя прощения»?
— Непременно обойдемся. Линии будет достаточно. А все документы уже готовы и лежат в портфеле господина Биркина.
Скриптор Биркин кивнул словам императора. Было видно, что вся эта процедура тоже дается ему непросто. Он вспотел, на высоком лбу с залысинами выступила испарина. Стараясь оставаться безэмоциональным, Биркин то и дело кривил губы от напряжения.
Потом он наконец убрал руку, и я увидел, что на привычном месте, где обычно чернела тату, была теперь белая линия. Полоса слабо светилась и перечеркивала корону.
— Поздравляю, Роман. Больше ты не отступник. Теперь уже официально.