— Хорошо, сынок, сегодня ты командир.

— И ещё у меня просьба.

— Говори.

— Должок у меня есть неоплаченный. Можно я посвящение скажу?

Я подумал, что прощальное посвящение сиськам Салтыковой будет звучать чрезвычайно глумливо.

— Валяй!

Но Кузя удивил меня не меньше, чем всех остальных. Меч взмыл над моей головой, заблестев обсидианом. Над Ареной разнеслось, словно гул колокола:

— МАРВАРИ-И-ИД!!!

В ушах у меня загрохотало: «Я несу тебе зеркало!!!» Я успел заметить перса, судорожно тыкающего что-то в своём магофоне и разворачивающего его так, чтобы кто-то с той стороны видел происходящее на Арене.

— МАРВАРИ-И-ИД! Я ЗНАЮ, ТЫ СЛЫШИШЬ! СПАСИБО ЗА ЖИЗНЬ! ЭТУ БИТВУ Я ПОСВЯЩАЮ ТЕБЕ!

Салтыков не выдержал и ударил — молнией, которую Кузя перехватил и скинул в сторону, превратив круг песка в красное стекло. И мы побежали.

Хорошо быть стихийником с разными стихиями. А если она одна, да и та рассчитана на максимальный урон без особой фантазии — ну такое себе. Трещит громко, толку мало. Поняв, что тормозить мы не собираемся, Салтыков нас всё-таки развлёк парой заготовленных артефактов — стаей самонаводящихся сосулин, которую Кузьма превратил в ледяную взвесь, закрутившись вокруг меня сплошной стеной, и огненным валом — тоже ерундовина. И тут мы добежали.

Салтыков рубанул мечом — хорошо так вложился, от души. А Кузя тупо отсёк его клинок, почти у самой рукояти.

— Уно*!

*Меч снова считает по-итальянски.

Много разных щитов было у Салтыкова. А вот от мёртвой энергии не было. Да и те, которые были, против Кузиной силушки не играли никак.

Кузьма мелькнул вокруг Салтыкова:

— Дуэ!

На красный песок Арены упала половинка эфеса от боярского меча и несколько разом почерневших пальцев в чешуйках латной перчатки.

Салтыков оскалился и попытался выбросить повреждённой рукой молнию. А ещё его лечилки заработали, потому что я почувствовал текущую в мою сторону ману. Ну не может обычное ле́карство сопротивляться мёртвой энергии! Тут живая нужна, а специалистов по ней и в прежнее время по пальцам пересчитать было…

Кузьма блеснул антрацитовой петлёй.

— Тре!

Теперь у Салтыкова не было кисти. Обрубок чернел из рукава, прижжённый мёртвостью. Боярин отступал, придерживая левой рукой культю, рыча и плюясь сквозь ощеренный рот. Толпа ревела. Девчонки визжали.

— Тебе не сможет помочь ни один лекарь, — холодно сказал я. — Так же, как маленькому Диме Пожарскому, которого ты не пожалел.

— Куаттро!

Следующий пласт отрубленной руки с несколькими пальцами левой полетел на песок Арены. Заблестели срезанные металлические ошмётки доспеха.