— Я шахтёр, — сказал он. — Юзовский. Восемь лет в забое, из них три на креплении.

Ковтун говорил про уголь и крепи как про свойства земли. Он умел то, чего не умел никто из отобранных, включая меня, и попал ко мне по недосмотру.

Я записал против его фамилии не «гренадер», а «шахтёр, крепление».

Так у меня в книжке появился второй столбец, которого я не задумывал: против фамилии — не то, кем человек числится, а то, что он умеет руками.

К вечеру второй столбец заполнился: я спрашивал, чем человек кормился до войны.

Кузнец. Плотник. Печник. Двое рыбаков с Ильменя — эти, как выяснилось, умеют идти по воде так, что не хлюпает. Слесарь с механического завода. Пастух. Ещё один шахтёр, донецкий, но подземного стажа год. Приказчик из мануфактурной лавки — этот записан был в гренадеры и болванку клал в круг лучше всех, а на вопрос ответил виновато, будто торговля срамное дело.

Против одной фамилии я записал: «ходил с обозом, знает лошадь ночью». Против другой: «звонарь».

Звонарь мне пригодился в ту же ночь: он единственный из восьмидесяти двух сумел на слух отличить, с какой стороны в темноте щёлкнули ножницы, и не ошибся ни разу из шести.

К закату на пункт пришёл поручик Туров, пешком, в грязи по бедро, ведя в поводу чужую лошадь, которую, по его словам, ему дали в обозе «до поворота» и не дали дальше.

— Полк не отпустил, — доложил он. — Я отпросился на четыре дня по своей надобности.

— А после четырёх?

— После четырёх меня, вероятно, будут искать.

— Будут, — согласился я. — Идите к костру, вы мокрый.

* * *

Учить начали в темноте. Нарочно.

Поле за сараями шло под уклон и стояло в воде на палец. Лучшего места поблизости не нашлось. Людей я разбил на четвёрки, четвёрки свёл в партии; несколько отдал Лыкову для подноски. Старшими поставил гренадер. Офицеров, включая Турова с Белецким, не поставил никем.

Первым учил Зотов.

— Граната идёт на счёт, — сказал он. — Раз — взял, кольцо меж пальцами. Два — чеку выдвинул. Три — бросил, кольцо оставил в руке. Не спеша. Кто спешит, тот кидает с чекой, а после стои́т и глядит.

— А если он мне в лицо?

— Ляжешь, — сказал Зотов. — Ляжешь и не станешь глядеть, куда он полетел. Кто глядит, тот получает своё же в спину.

Он показал. Показал ещё раз, медленно. Потом велел бросать по счёту вслух, всей четвёркой разом.

Над полем пошло: раз-два-три. Раз-два-три. И глухие шлепки в глину.

Лыков в стороне занимался с двумя четвёрками. У него шли те, кому тащить и подавать. Он не объяснял. Давал ящик, ставил в очередь и молча отбирал ящик, если человек брал его не той рукой.