Оступились четверо. Ни один не крикнул.

Слева, шагах в двухстах, начал шуметь Белецкий.

Он начал ровно по уговору: сперва одна пара ножниц, потом вторая, потом трещотка — коротко, будто кто-то тащит по проволоке мешок. Потом тишина. Потом снова.

Немец ответил через семь минут.

Ракета встала над проходом — не над нами. За ней вторая. Потом с их бруствера ударил пулемёт, короткими, вдоль проволоки, и я услышал, как затрещали колья.

Белецкий лежал.

Он лежал под этим огнём, не стреляя, восемнадцать человек его, и трещотка молчала, и ножницы молчали, и через полторы минуты немец перестал бить и стал светить — три ракеты подряд, одна за другой, над тем же местом.

Это стоило нам восьми минут неподвижности в воде.

Это же дало нам всё остальное: покуда они светили над проходом, их наблюдатели смотрели туда, а не сюда.

Мы шли дальше, и на середине гряды у меня утонул человек.

Он оступился влево, ушёл с головой, и его вытащили в четыре руки, но пока тащили, он хлебнул воды и стал кашлять — беззвучно, зажимая себе рот обеими ладонями, и всё-таки кашлять.

Мы легли и лежали, покуда он не перестал.

Он лежал в воде на боку, кашлял в глину, и трое держали его: один за плечи, двое за ноги. Потом он поднял руку — значит, всё.

Идти он дальше не мог. Его отправили назад по гряде вдвоём с сопровождающим, и это были первые двое, потерянные мною в эту ночь.

К бугорку Ковтун вышел в двадцать минут первого.

Я его не видел. Я лежал правее, в воде, и знал, что он там, только по тому, что оттуда не доносилось ничего.

Через семь минут оттуда донеслось два хлопка — глухих, коротких, как будто в яме уронили доску.

Потом — тишина. Потом — щёлкнули по железу: сигнал, который мы условились подать лопатой по кожуху пулемёта. Правая машина была наша.

Левый бугорок молчал.

Это было хуже, чем если бы он ожил: покуда он молчит, я не знаю, есть там кто-нибудь или нет, а двенадцать свиридовских фугасных лежат и ждут условия, которого может не случиться.

Я решил не ждать.

Второй машине я отдал Бурцева и пятерых — с тремя гранатами на каждого и приказом: не входить, а обойти по воде слева, залечь поближе и, если она откроется, забросать её с фланга; а не откроется — лежать до конца дела и не обнаруживать себя вовсе.

Бурцев принял приказ правой рукой к козырьку и ушёл в воду.

Я поднял руку и повёл людей вперёд.

* * *

Проход был в двух шагах.

Вышли сорок восемь. Двоих повернули назад, девятеро ушли с Ковтуном, шестеро — с Бурцевым. В воронку вошёл тридцать один.

Первым пошёл Дёгтев. За ним — я. За мной — двадцать девять.

Вошли не в проход. В воронку перед проходом.