За такую строку в штабе не хвалят. Зато её не приходится потом отзывать.

Из четверых, что шли первым проходом, назад пришёл один.

Двое остались в низине сразу: рядовой Хвостов и рядовой Кузьмин, оба из сотниковских, оба убиты первой же длинной очередью, оба — в первую минуту.

Наливайко жил ещё двадцать минут.

Он лежал в воронке, и он был жив и цел, и, если бы он остался лежать, он остался бы жив и дальше. Но германец, потеряв движение, перенёс бы огонь. И Наливайко приподнялся на локте и подвинулся.

Его срезали следующим.

Уцелевший рассказал это так коротко и так спокойно, что я велел ему повторить, и он повторил слово в слово.

— Он ещё сказал перед тем, — прибавил он. — Сказал: «Гляди, землячок, вот теперь он на меня смотрит».

Кожину я сказал числа сразу.

Я пришёл в нишу, где он сидел с пленными, и сказал их прежде, чем сел, и прежде, чем снял портупею, и он выслушал и переспросил только одно — сколько из двадцати шести таких, что до ночи не дотянут.

— Четверо.

— Тогда я пойду к ним, — сказал он и встал, прихрамывая. — Немцев я допрошу после, они никуда не денутся. А эти четверо до после не доживут.

Раненые которых нельзя было вынести днём, лежали в двух нишах и в блиндаже с перерезанным проводом.

Ниши были германские, узкие, вырытые под одного, и в каждой лежало по трое.

Воды у нас на них не было. Была та, что стояла в ходе, — глиняная, со сладковатым запахом. Кожин велел процеживать её через свою рубаху и кипятить над двумя свечами в жестянке, и это заняло у него полдня, и вышло полтора котелка.

Кожин допросил их сам, без меня, и вышло у него не хуже, чем вышло бы у меня, и, пожалуй, лучше: он спрашивал не то, что нужно знать, а то, о чём человек не думает, будто это тайна. Так он узнал, что переднюю линию у них держит рота, отведённая из-под Постав на отдых, и что отдых кончился четвёртого дня, и что за второй линией у них стоит батарея, которая стреляет по низине по сигналу с бугра, и сигнал этот — две зелёные ракеты.

Про батарею я переспросил дважды.

Не оттого, что не поверил, а оттого, что от этого зависело, чем мы будем жить дальше. Батарея, которая стреляет по низине не сама, а по сигналу с бугра, — это не батарея. Это бугор.

— Он их сам не видит, — ответил Кожин. — Он бьёт по карте.

— Стало быть, покуда у него на бугре сидит человек с ракетами, мы носим воду под огнём. А ежели человека убрать?

— Тогда он будет бить всё равно, но по времени, а не по нужде, — Кожин помолчал. — А по времени мы подстроимся.

Вторая германская линия была цела.

Она была цела вся, и утром я в первый раз увидел её как следует: она шла в четырёхстах шагах за первой, по сухому, и была она не чета первой — с бетонными козырьками над двумя пулемётными гнёздами, что на этом фронте попадалось редко и всегда означало одно: место, которое хотят держать долго.