Но я видел гораздо больше, чем они. Моё некромантское зрение показывало истинную картину невидимой битвы, которая развернулась внутри её тела.

Мой мощный, концентрированный поток чистой Живы ударил по тёмной сущности в её животе, как таран по воротам осаждённой крепости.

Паразит — а это был именно энергетический паразит, невидимый для обычного зрения — очевидно, не ожидал такого яростного и прямого отпора.

Он мгновенно отступил. Тёмный, пульсирующий узел сжался до размеров горошины и затаился, идеально маскируясь под окружающие ткани.

Интересно. Очень интересно.

Паразит был не просто бездумной амёбой. Он обладал как минимум инстинктом самосохранения. А возможно — и зачатками разума.

— Пульс стабилизировался, — констатировал я, поднимаясь с пола и отряхивая колени. Маска спасителя снова была на мне. — Но это лишь временная мера. Ей нужна интенсивная терапия. Немедленно.

Следующие два часа прошли в организованном хаосе медицинских процедур.

Ольгу немедленно перевели в палату интенсивной терапии, подключили к десятку мониторов, которые пищали и мигали, создавая иллюзию контроля над ситуацией.

Консилиум в составе Сомова, меня, внезапно выползшего из своей норы Решетова и срочно вызванного лучшего гастроэнтеролога клиники, доктора Мишина, склонился над результатами обследований.

Компьютерная томография брюшной полости с двойным контрастированием — абсолютно чисто. Ультразвуковое исследование — никаких аномалий.

Развёрнутый анализ крови, включая онкомаркеры и гормоны — все показатели в идеальной норме. ЭКГ, энцефалограмма — хоть сейчас на выставку «Здоровый человек Империи».

— Невозможно, — пробормотал Мишин, пожилой седовласый профессор, в десятый раз прокручивая на экране срезы КТ. — Я видел последствия коллапса, я видел её лицо. Такой острый приступ должен был оставить хоть какие-то следы. А здесь — ничего.

— Может, сбой в работе аппаратуры? — с надеждой предположил Решетов, но без особой уверенности.

Сомов устало покачал головой и, как старший по званию, взял слово, чтобы подвести черту под этим парадом недоумения.

— Коллеги, — его голос звучал веско и авторитетно. — Очевидно, мы имеем дело с атипичным острым вегетативным кризом на фоне сильного эмоционального стресса. Редкое, но, как мы видим, встречающееся явление. Организм даёт сбой без видимых органических причин. Сейчас пациентка стабильна. Будем наблюдать. Назначим поддерживающую терапию.

Они согласно кивнули. Что ещё им оставалось?

Признать, что их дорогостоящая аппаратура, их дипломы и многолетний опыт оказались абсолютно бессильны объяснить то, что произошло у них на глазах? Конечно, нет. «Вегетативный криз» — идеальный, ничего не значащий диагноз, который позволял всем сохранить лицо.