У меня же остались только фотографии жертв, которые мы нашли в их личных вещах. Я отложил себе несколько подходящих. Сканера у нас не было, да и компьютер только у Шухова в кабинете, а до смартфонов или хотя бы мобил с камерами ещё несколько лет. Вот и приходилось сознательно нарушать правила — чтобы снимки лежали у меня, а не в деле.

Но убитые при жизни любили фоткаться, и было из чего выбирать, вот у меня и остался цветной снимок каждой жертвы. Был снимок Тимофеевой, пару снимков Зиновьева я взял у Кирилла, он тогда показывал мне стопку только что проявленных фотографий, и Филиппова у меня тоже есть. Все снимки свеженькие, нет ни одного старше года.

Нет только фотокарточки рыжей Юли, я у неё не просил, но она-то жива и здорова — помню, как она выглядит. Это же как ориентировка, сводка, приметы, которые я, опер, машинально заносил себе куда-то на подкорку.

— Смотри, Ира, — я достал из ящика стола массивную поцарапанную лупу и начал показывать.

Первым мне под руку попался снимок Тимофеевой. Скорее всего, сделано под прошлый Новый год, на плечах у неё сверкающая мишура, а за спиной — ковёр на стене и ёлка с игрушками. Тимофеева уже порядком пьяненькая, раскраснелась и глаза довольные.

— Вот, пошла по такой судьбе, — Устинов встал рядом и вгляделся в снимок первым. — Я тогда ей говорил, девочка, у тебя такие глаза красивые…

— Изумрудно-зелёные, — сказал я. — Яркий оттенок, я такого не видел, только в кино.

— Ну да, он редкий, — старый опер кивнул. — В наших краях встречается… почти не встречается, вообще, мало у кого видел. Вот оттенки куда чаще.

— А вот смотри, — продолжал я, — Зиновьев Миша, ходил по путанам во всякие бордели, запал там на Тимофееву, потом её воспитывал, ударил даже. А она говорила — мальчик с красивыми глазками, всё жалела его. Смотри…

Зиновьев на фотке сидел на природе с какими-то бритоголовыми типами, готовили шашлык, видны шампура на кирпичах. Лето, все голые по пояс, я выбирал, чтобы были видны татуировки, только некоторые в майках. Миша тоже пьяный, лыба до ушей, в одной руке бутылка местного пива из толстого зелёного стекла с серой бумажной этикеткой, в другой — шампур с куском обгорелого до состояния угля мяса. На вытянутой лямке белой майки — пятно от кетчупа. И амулет его со свастоном на месте. Значит, ещё летом он связался с нациками, а Сафронов просто прибыл на уже подготовленную почву.

— У него оттенок… — я показал карандашом, — вот на этом фото хорошо видно. Если просто смотреть издалека — глаза, вроде, голубые, но вот при свете солнца — зелёно-голубые, почти бирюзовые, и зелёный оттенок заметен сильно.