Вальц хмыкнул и с сомнением посмотрел на доктора.

Они сидели в медотсеке втроём, что, по мнению Соколовского, было самым правильным количеством для душевного времяпровождения после сильного стресса. Горчаков, Вальц и сам Соколовский, опять же по мнению доктора, являлись оптимальным составом.

— Ну да, не смотрите на меня так, — согласился доктор. — Это очень упрощенно, все клетки обновляются по-разному. Но факт остаётся фактом, мы давно не такие, какими были в детстве или в юности. Вы бы переживали от того, что Ракс заменили в нашем теле тысячу или миллион клеток? Да вы бы и не заметили! Так чем вас пугает замена сотни триллионов клеток?

— Мне неприятно, что они стали другими, — признался Горчаков. — У меня исчезли шрамы, к примеру. Не то, чтобы я ими дорожил, но это были мои шрамы!

— А у меня исчезла седина, морщины и одышка! — Соколовский пригладил пышную чёрную шевелюру. — Всё моё, но я не грущу. И уж если между нами...

— О, господи, только не надо снова про потенцию! — взмолился Горчаков. — Я рад за вас, доктор. Мы все ощутили какие-то положительные эффекты, но...

— Но что? — спросил Соколовский, наливая ещё по чуть-чуть. — Это можно считать подарком от Ракс!

— Память, — коротко ответил Горчаков.

Соколовский нахмурился и кивнул.

— Да, я соглашусь. Но даже они ничего не могли сделать. Можно воссоздать разрушенные нейроны, но память... с ней сложнее.

Не сговариваясь, они посмотрели на дверь в реанимационный блок.

— Я не помню лицо матери, — продолжил Соколовский негромко. — Посмотрел фотографии, видео, ничего не отозвалось. Но мать уже семь лет как мертва, и, если честно, мы редко встречались последнее время. Очень смутно помню свой первый брак. Но это было полвека назад, да и брак не задался... забыл — и хорошо. Профессиональные навыки вроде как не пострадали.

— Всё не так уж и плохо, — утешил его Вальц.

— Вам легко говорить, Гюнтер. Вы вообще как новенький, — с завистью произнёс доктор. — А знаете, что ещё я, кажется, забыл? Гимн! Наш, польский, гимн!

Он встал с куда большей резвостью, чем запомнилась Горчакову, вскинул голову и запел:

— Jeszcze Polska nie zginęła,

Kiedy my żyjemy.

Co nam obca przemoc wzięła,

Szablą odbierzemy.

Marsz, marsz...[1]

Запнувшись, Соколовский вопросительно посмотрел на Горчакова.

— Домбровский, — сказал командир укоризненно. — «Марш, марш Домбровский». Это же наш общий герой, Лев!

— Верно, — согласился Гюнтер. — Служил Саксонии, потом Польше, потом России.

— А почему же он в нашем гимне, если всем служил? — сварливо спросил Соколовский. — Нет, он точно наш!