— О нашем друге Лиховцеве.

— Что⁈

— Нет-нет, он, слава Богу, жив, но нельзя сказать, чтобы невредим. А Шматов разве вам не рассказывал?

— Да не успел я, — виновато пробубнил Федька. — Ногу Алексею Ивановичу отняли.

— Врешь!

— Сам видел, мы в одном госпитале лежали, я к нему ходил, почитай, что каждый день.

— И как он?

— Да уж как тут будешь? Тужит за ногой-то, чай, своя, не казенная!

— Жалко парня!

— Ему не пахать, — пробурчал в сторону Анохин, но его к счастью никто не расслышал.

— Ну а вы, как? — принялся расспрашивать Гаршин, — я вижу у вас новый крест?

— За Кацелево дали, — безразлично пояснил Будищев, думая, очевидно, о чем-то своем.

— Я слышал, там были тяжелые бои? — спросил Малышев, робко улыбаясь. — Но наши геройски дрались и выстояли!

— Это точно, у нас как генералы чего-нибудь намудрят, так только и остается, что «геройски стоять»!

— А что это за странную артиллерию доставили в наш полк?

— Гатлинги. Вообще-то это не фига, не артиллерия, хоть и числится по этому ведомству.

— Вероятно, это что-то вроде той митральезы, из которой вы так ловко стреляли при Аярсляре? — догадался Гаршин.

— Даже лучше.

— А у Кацелево они тоже были?

— Ну, собственно, за это и наградили, — усмехнулся Дмитрий и тронул висящий на груди крест.

— Вы, вероятно, совершили что-то из ряда вон выходящее, если вас наградили сразу?

— Да так, в пашу одного удачно попал.

— Подождите, — удивлению Малышева не было предела, — так это вы поразили генерала Мехмеда-Али?

— Типа того.

— Это невероятно, это… я должен написать ваш портрет!

— Ты что еще и художник?

— Некоторым образом — да.

— Ладно, договорились, только с одним условием.

— Все, что угодно!

— Прекрати мне выкать. Ей богу, тошно уже. Тебя как зовут?

— Михаилом…

— Ну, вот и ладушки. Я — Дима, ты — Миша. Хорошо?

— Идет!

Николай Штерн в это время находился, если можно так выразиться, в засаде. Вечером, он, как обычно, пошел к заветному ореху за околицей, в надежде на свидание с пленившей его сердце прекрасной болгаркой. Увы, предмет его страсти не появлялся, так что после нескольких часов бесплодного ожидания, вольноопределяющийся решился пойти, чтобы выяснить причину подобной немилости. В конце концов, хан или постоялый двор, заведение публичное и туда может прийти всякий.

Открыв тяжелую дверь, Николай вошел внутрь корчмы, но к своему удивлению никого там не увидел. Только за крайним столом сидел, облокотившись на него, один из работников и преспокойным образом спал. Если бы не молодецкий храп, издаваемый им, Штерн вряд ли бы заметил спящего. А вот сверху доносился какой-то шум и снедаемый страстью вольнопер рискнул подняться по скрипучей лестнице и замер подле двери ведущей на хозяйскую половину. Было похоже, что за ней что-то празднуют, поскольку слышалось какое-то пение, стук кружек и оживленный разговор. Затаив дыхание, заглянул он в небольшую щель и едва не лишился рассудка. Посреди большой комнаты был накрыт богатый стол, за которым собралась вся немаленькая семья чорбаджи, а на почетном месте сидел квартирующий у них полковой казначей поручик Праведников и та, которую Николай уже привык считать своей. Судя по всему, там происходила помолвка, во всяком случае, офицер выглядел как именинник, да и отец девушки нисколько не скрывал своей радости. Сама же нареченная, впрочем, особенно счастливой не выглядела, но этого бросившийся прочь Штерн уже не разглядел.