— Тогда может, вы попробуете? — не без сарказма отозвался Линдфорс и демонстративно протянул книгу.

— Боюсь, французский пронос Николая Августовича будет для османа еще менее понятен, — хмыкнул кто-то из офицеров Нежинского полка, вызвав улыбку у многих из присутствующих.

— И что же делать? — нахмурился Тиньков. — куда же все-таки подевался этот чертов переводчик!

— Дозвольте мне, ваше высокоблагородие? — вмешался все еще стоявший рядом Будищев.

— Что? — удивился командир отряда. — Вот так новости! Однако если ты и по-турецки горазд, то попробуй. За взятого офицера тебе и так крест полагается, а уж если ты его, сукина сына и допросить сумеешь, то за наградой дело не станет!

— Да куда их столько, скоро вешать некуда будет, — отмахнулся в ответ унтер и продолжил, как будто причитая: — Эх ты, матушка-Россия, какую сотню лет с турками воюем, а переводчиков так и не завели.

— Но-но! — прикрикнул Линдфорс на разговорившегося подчиненного. — Ты Будищев, говори, да не заговаривайся!

— Как прикажете, ваше благородие, а только сделайте милость, посмотрите в вашей книжке, что по-ихнему означает «пся крев» и «холера»?*

— Но это, кажется, по-польски? — недоуменно воскликнул офицер.

— Вот-вот, и именно так он меня материл, когда у него изо рта кляп выпал. Поляк это, господа!

— Я вам ничего не скажу! — вдруг выпалил пленный, понявший, что его маскарад раскрыт и с презрением добавил: — москальски свиньи!

— Подумать только, на языке Пушкина! — ухмыльнулся Будищев. — Вот видите, господин подпоручик, когда к человеку по-доброму, то и он в ответ со всей душой.

Договорив это, Дмитрий подошел к пленнику и без тени улыбки в голосе, прошептал на ухо:

— Слушай сюда, пшек! Или ты сейчас максимально подробно и честно расскажешь его высокоблагородию все что знаешь и останешься целым, или я тебе лично глаз на жопу натяну, и тогда ты все равно нам все расскажешь, только до конца жизни под себя кровью ходить будешь! Ты меня понял?

— Я скорее умру…

— Отрежу яйца и заставлю сожрать! — посулил ему унтер, и коротко, без замаха ударил под дых, на корню пресекая неконструктивные разговоры.

Согнувшийся от боли поляк с трудом удержался на ногах, а встретившись глазами с Будищевым, вдруг понял, что все это не дурная шутка и не пустая угроза. Этот страшный унтер вполне может привести в исполнение свою угрозу и ни его начальство, ни обычаи войны не смогут ему помешать.

— Ну, хорошо, я все скажу, — сдался он и затравлено посмотрел на окруживших его русских

— Я же говорил, к людям надо по-доброму, — отпустил пленника Будищев и устало отошел прочь.