то норовил почесать рану, и Моргреду пришлось схватить его за руки. – Остынь, Анемед! Остынь! – Она поразила Луукаса. Отсекла ему руку. Потом они убили Квитта и Ласса, прямо на лошадях. Микку из Глухолесья провалился в яму, и за ним я… А там, там… Анемед задышал тяжело, с хрипом. Колдун снова отцепил от пояса что-то вроде зеленоватой бутылочки с масляной жидкостью, капнул прямо на воротник юноши. – Вдыхай, вдыхай! Альбинос уткнулся в ткань, глубоко вдохнул пахнущий эвкалиптом и мятой эфир, уронил голову на песок. Его грудь медленно поднялась и опустилась. Он добавил сонно и вяло, как в бреду: – Чудовище в яме… Чудовища повсюду… Моргред кивнул, пригладил его белые жёсткие волосы тонкой ладонью, прошептал: – Я просил тебя остаться. Ты не послушал. Юноша перевернулся на бок и зарыдал. Безмолвно сидели они, обнявшись, на клочке земли, лишённом растительности. А ветер поднимал песчинки в воздух и заметал тусклые следы, оставшиеся после кровавой ночи.

Часть III Порча

Часть III Порча Слабые умы, подверженные суевериям, становятся лёгкой добычей хитрых и изобретательных обманщиков, именующих себя колдунами. Нам, мужам учёным и зрелым, не пристало верить во всю эту чушь. Но следует понимать, что народные слухи о сих жуликах, отчасти основаны на правде. Дело в том, что колдуны – талантливые и убедительные ораторы. Они хорошо разбираются в человеческих страхах. Убедив кого-то, что навели порчу или сделали предсказание, они ждут благоприятного момента, чтобы с несчастным случилась беда. А ежели беда не случается, сами готовы совершить кражу или поджог. Будь внимателен, мой дорогой сын, и не поддавайся на их проделки. Из письма афалинского купца Матти Кая [2] 1 Дни полетели быстро. Ветер начал гонять по Глухолесью красно-жёлтые листья. Временами их налетало так много, что можно было выйти во двор и полежать на душистом ковре. В «Мамочкином приюте» чаще стали топить печь. И хотя осень в этом году обещала быть мягкой и солнечной, в трактире поселилась тревога – самая незваная гостья из всех, кто прежде здесь дневал и ночевал. С тех пор как Луукас Краснолицый и его люди покинули двор «Мамочкиного приюта», его обитатели чутко прислушивались к звукам со стороны дороги. Если слышался топот копыт или человеческие голоса, все в трактире замирали, а рука Тойво тянулась под стойку, где висел заряженный арбалет. И трактирщик, и Лемпи, и старая Ку-Ку, и даже Ахти прекрасно понимали, что «Мамочкин приют» меньше всего похож на крепость, а его жильцы – на солдат. Стрела, пущенная из арбалета, только раззадорила бы врагов, сделала бы их беспощадными. А двери рассыпались бы в щепки от первого удара бревном. Лучшим решением для всех было бы сбежать отсюда подальше, найти новое убежище. Но «Мамочкин приют» держал не хуже сосновой смолы, в которую попадают насекомые. Его нынешние обитатели знали цену тёплому очагу. Была и ещё одна веская причина, о которой все помалкивали. Кукушка исчертила угольными крестиками уже не одну доску у камина – приближался крайний срок возвращения Гаспара и Цубасы. Ахти часто выходил на заросший тракт и смотрел вдаль, ожидая увидеть на горизонте две рослые фигуры. Но делал он это не потому, что скучал, – судьба заезжих героев мало его волновала. Просто случилось кое-что непредвиденное, о чём Чемпион и его напарник не должны были узнать. На следующий день после отъезда Гончих Ахти зашёл в конюшню и обнаружил сюрприз. Его встретило тревожное ржание рысака Цубасы. Конь словно жаловался на что-то. Ахти прошёл в глубь конюшни: