Кости покрывала полуистлевшая одежда, на нижней челюсти сохранился клок бороды. Останки не раз заливало водой, скапливающейся в кратере во время дождей. Рядом лежала заржавленная двустволка. Не похоже было, что парень сюда упал и не смог выбраться: это сделал бы и калека. Я попытался развернуть скелет стволом винтовки и увидел пролом с правой стороны черепа. Или его прикончили наверху и сбросили вниз, или он получил по голове неподалёку отсюда и сам заполз в кратер, чтобы умереть.

Я не верил, что покойник многолетней выдержки сможет набраться сил и покусать меня ночью, а посему менять место не стал. Просто расчистил площадку подальше от края кратера, раскидав в стороны куски вулканического шлака, расстелил одеяло, лёг на него, закрыл глаза и стал думать о разгребателе.

Генка молил взять его с собой, уговаривал ещё денёк протянуть на галетах, но призывание разгребателя — дело интимное, и я послал Генку… на поиски дичи. Умники почему-то считают, что стоит знающему человеку свиснуть, как разгребатель тут же свалится на них прямо с неба, хотя у них самих никогда так не выходит. Я не говорю, что никто из умников на это не способен, но если уж кому доведётся завязать дружбу с одним из чёрных слизняков, так он сразу перестаёт быть умником и уходит от своих. Потому что, брат Генка, это совсем другие отношения с животным миром, с окружающим миром вообще, но самое главное, с самим собой, — вот что, брат Генка, основное здесь…

Мой разгребатель мог находиться где угодно — и у меня под боком, заполняя своим желеобразным телом расселину где-нибудь вон за той скалой, и в десяти днях пути отсюда. Или мог уже умереть. Хотя никому пока не удалось выяснить, умирают ли разгребатели, от чего такое бывает, что после них остаётся, и остаётся ли что-то.

Время тянулось медленно… всё медленнее, ещё медленнее. Потом оно остановилось. Я оказался в мире, где времени нет, где нет ничего, только я, камни вокруг, и странная тварь около меня, вон за той скалой, а может, на другой стороне планеты, но всё равно рядом, ибо расстояний тоже больше не существовало. Минуты по-прежнему продолжали складываться в часы, но меня это совсем не касалось. Меня это касалось ещё меньше, чем любого человека в Новом мире, где время минутами считать почти отвыкли, а считали днями и временами года; где расстояния мерили шагами и дневными переходами; где многоголовые драконы бороздили небо над Додхаром, изредка залетая на Старые территории; где русалки, дриады и лешие были всего лишь продуктами чужих биолабораторий; где пегас перестал быть символом творческого вдохновения и превратился в символ злобы и смерти.