Девица тут совершенно ни при чем, просто он всех достал. Хотя, конечно, заодно выступить в роли эдакого Возмездия – почему нет? Тем более, что мне это практически ничего не стоило. Нет, стоило, конечно, но я давно расплатился за свое умение показывать разным козлам, что они не самая последняя инстанция в этом грешном мире. Я расплатился дважды сломанным носом, разбитыми бровями, тремя жестокими нокаутами за недолгую карьеру боксера-любителя.

Но на память о тех годах остался поставленный удар левой в печень. А это – вам скажет любой боксер – дорогого стоит. И еще любой боксер подтвердит, что если уж вам поставили удар – то это на всю жизнь…

Это и был мой бронепоезд…

Все было рядом, от меня до амбала метра три, не больше… Ну и, короче, еще не затих звук пощечины, еще не вспухла красной полосой щека девчушки, а амбал уже недоуменно выпучил глаза, прислушиваясь к непоняткам в своем организме.

Удар в печень – он вообще необычный, смешной такой. Не для того, конечно, кому достанется, а если смотреть со стороны. Дело в том, что реакция жертвы на него всегда немножко запаздывает.

Я ударил, а амбал еще секунд десять стоял, просто хлопая глазами, и только потом свалился, как подкошенный…

Пока его кореша пытаются сообразить, что произошло, подталкиваю девчушку:

– Беги! Я их задержу!

И вдруг… Она открывает рот и говорит:

– Ага! Щяс! Пусть сначала бабки отдаст!

– Кто? – не понимаю я.

– Дед Пихто, – говорит она, показывая на лежащего кучей амбала.

Не сразу до меня дошло, что я со своим Возмездием избрал не лучшую героиню для своего подвига, что похожая на школьницу девушка – проститутка, амбал – скорее всего клиент или ее сутенер, от которого она пыталась утаить часть выручки, тогда он отнял все и еще врезал по сусалам…

Пока я перевариваю эту информацию, пока размышляю… Да, так уж устроила коварная природа, что у нас нет глаз на заднице. И я в этом смысле не исключение. Поэтому, когда один из корешей амбала, следуя завету Суворова «воюй не уменьем, а хитростью», подкрадывается ко мне сзади и бьет чем-то типа железной салатницы – это оказывается для меня огромным сюрпризом…

Били меня долго. Когда они выдохлись, пришел в себя виновник торжества. Ненависть иногда действует лучше любого допинга. Вот он приходит в себя, видит меня, звереет, хватает, я чувствую себя тряпичной куклой в его лапах, он тащит меня через весь зал, сшибая мной столики, и выбрасывает на улицу через стеклянную дверь…

…Прихожу в себя…Сколько я провалялся тут, в канаве? Смотрю на то место на руке, где еще недавно были часы… Пытаюсь мысленно восстановить события. Наверное, какой-то прохожий, увидев меня, тотчас, как это принято у нас, бросился на помощь. Но приняв меня, бездыханного, за труп, в скорбном молчании снял с меня часы… «Патрик Филипп»! Во всяком случае, они выглядели, как настоящие! Да, снял часы, чтобы у него хоть какая-то память обо мне осталась на этой земле…