— Вы хотите, чтобы я поехал? — спросил он.

Мирель задумалась. Первым желанием было сказать да. Вторым — отказаться именно потому, что первое показалось слишком лёгким. Она не хотела возвращаться к Адриану под защитой другого мужчины, словно двадцать лет брака можно завершить только тогда, когда рядом появился новый. Но и доказательство самостоятельности ценой глупого риска ей больше не казалось достойным. — До города, — сказала Мирель. — Потом останетесь в доме на Южной улице. Если понадобитесь, я пришлю Лину или сообщение. В сам дом со мной не входите.

— Хорошо.

— Даже спорить не будете?

— Хотите?

Она почти улыбнулась. — Нет.

— Тогда экономлю силы.

Лина, когда услышала решение, выругалась гораздо откровеннее. Она стояла посреди спальни с охапкой сложенной одежды и смотрела на хозяйку так, будто Мирель сообщила о намерении добровольно лечь обратно в усыпальницу. — Я знала, что вы когда-нибудь туда поедете, — сказала горничная, бросая платье в сундук. — Но надеялась, не сейчас. Там уже… — Она резко замолчала.

Мирель подняла голову. — Что?

Лина слишком поспешно занялась застёжками на сумке.

— Лина.

— Ничего.

— Ты только что сказала «там уже» и остановилась.

Горничная поморщилась. — Я не хотела, чтобы вы узнали от меня.

Мирель почувствовала, как внутри всё напряглось. — Что именно?

— Леди Ларен бывает в доме почти каждый день.

Несколько секунд Мирель ничего не почувствовала. Ни удара, ни боли, ни той злости, которая ещё недавно возникала от одного имени Эстель. Только холодное понимание, что, конечно, именно так и должно было произойти. — Бывает или живёт?

— Пока не живёт постоянно. Но часть вещей уже привезли. Её комнаты готовят в восточном крыле.

Мирель медленно села на край кровати. — Мои?

Лина покачала головой. — Нет. Ваши комнаты не трогали.

Почему-то именно это прозвучало хуже. Если бы Эстель поселили в её спальне, можно было бы злиться на грубость. Но Адриан, конечно, поступил правильно. Оставил бывшей жене её пространство. Новую женщину разместил отдельно. Всё достойно, предусмотрительно, разумно.

— Ещё что? — спросила Мирель.

Лина посмотрела на неё с тревогой. — Не надо сразу всё.

— Я сама решу.

Горничная выдохнула. — Ваш портрет сняли из малого зала.

Вот теперь боль пришла.

Небольшая.

Очень точная.

Мирель помнила этот портрет. Ей было тридцать четыре, она стояла в тёмно-синем платье возле раскрытого окна, а художник два дня спорил с Адрианом, потому что муж хотел, чтобы в композиции был родовой герб, а Мирель категорически отказалась держать руку на каменном волке. В итоге герб оставили едва заметным на фоне. Портрет висел в малом зале восемь лет, напротив двери в столовую. Каждый гость, входивший туда, видел хозяйку дома раньше живой женщины.