Мирель медленно убрала руку от груди. — И что тогда?

Рейвен посмотрел на неё прямо. — Тогда возвращать было бы почти нечего.

Несколько секунд она молчала. Ответ оказался хуже, чем ожидалось, и именно поэтому Рейвен, видимо, не стал смягчать его. Мирель вдруг представила Лианну с её безразличным лицом, медленной улыбкой и ответом «как решит управляющий». Вчера эта женщина показалась возможным будущим. Теперь появилось другое страшное объяснение: возможно, сердце Лианны так долго служило чужой связи, что сама хозяйка осталась лишь телом с памятью и привычками.

— Вы знаете, что происходит с женщиной, если сердце долго остаётся отдельно? — спросила Мирель.

— Не наверняка, — ответил Рейвен. Он снова перевёл взгляд на ковчег и осторожно подвинул металлическую пластину ближе. — Но я видел людей, у которых часть жизненной силы была вынесена наружу и использовалась как опора для другого существа. Они обычно становятся спокойнее. Потом теряют желания. Потом начинают жить по привычке. Самое опасное в этом не боль, а то, что человек редко понимает, сколько уже потерял.

Мирель закрыла глаза на мгновение. Вспомнился вчерашний ужин, признание мужа и собственное почти ненормальное спокойствие. Потом годы, когда она всё чаще соглашалась, потому что спор казался слишком утомительным. Отказ от поездок. Музыка, которую перестала слушать. Даже цветы в зимнем саду, когда-то вызывавшие у неё радость, превратились просто в часть дома, за которой надо следить.

— Не надо, — сказала она, когда Рейвен продолжил смотреть на неё слишком внимательно.

— Что именно?

— Делать это выражение лица.

— Какое?

— Будто вы уже всё поняли.

Палач несколько секунд молчал, а затем откинулся на спинку стула. — Я ничего о вас не понял, леди Эртейн. Я понял только, что ваше сердце двадцать лет лежало отдельно от тела и, скорее всего, использовалось не так, как вам объяснили. Всё остальное вам придётся понять самой.

Этот ответ почему-то успокоил. Мирель кивнула и посмотрела на ковчег. — Тогда продолжайте.

Рейвен снял перчатку с правой руки. Мирель уже видела шрамы на предплечьях, но теперь, при дневном свете, они казались ещё многочисленнее. Некоторые были тонкими и белыми, другие широкими, неровными, будто кожа когда-то разошлась сама, без лезвия. Один старый рубец пересекал ладонь от основания большого пальца до запястья. Мирель невольно задержала на нём взгляд.

— Это тоже от таких связей?

— От разных.

— Я думала, палач получает шрамы на службе.

— Получает, — ответил Рейвен и чуть повёл плечом. — Только не всегда от тех, кого казнит.