Он пожал плечами.

Мирель нахмурилась. — Это не ответ.

— А вопрос был?

— Да. Зачем?

Рейвен некоторое время молчал. За окном каркнула ворона, с улицы донёсся стук колёс, потом снова стало тихо. Он посмотрел на свои руки так, словно сам давно перестал замечать, что они выглядят ненормально. — Потому что некоторые связи нельзя оставить человеку только потому, что разорвать их больно мне.

Мирель почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. Не из-за красивой фразы — он произнёс её слишком просто, чтобы она стала красивой. Скорее из-за того, насколько непривычно было слышать подобную логику. Адриан двадцать лет объяснял ей, почему нельзя рисковать его жизнью ради её свободы. Этот человек считал нормальным рискнуть своей кожей ради связи, которая вообще ему не принадлежала.

— И сколько их было? — спросила Мирель, кивнув на шрамы.

— Не считал.

— Не верю.

— Тогда считайте сами.

Она посмотрела внимательнее. На одном предплечье было больше десяти заметных рубцов, на другом почти столько же. Несколько уходили под рукава. На шее, возле воротника, тоже тянулась белая линия. Мирель раньше думала, что палач получил её от чужого ножа.

— Кто приходит к вам? — спросила она.

Рейвен некоторое время будто решал, отвечать ли вообще. — Люди, которых держат умершие. Люди, которых привязали к клятвам. Семьи, где покойник не может уйти и не даёт жить остальным. Иногда маги, которые слишком поздно понимают, что создали. Иногда осуждённые, если их смерть способна оставить что-то хуже трупа. Бывают те, кому никто не верит. Бывают те, кому верят, но не хотят связываться.

— И вы всем помогаете?

— Нет.

— Почему?

— Потому что иногда человек приходит не за свободой, а за удобным способом уничтожить кого-то другого.

Мирель подняла глаза.

Рейвен смотрел прямо на неё.

Она сразу поняла.

— Вы думаете, я хочу убить Адриана.

— Я думаю, вы пришли через несколько дней после того, как узнали об измене мужа, с его жизненной связью в руках и попросили разорвать её. Я был бы очень плох в своей работе, если бы не задал этот вопрос хотя бы себе.

Мирель медленно отодвинулась от стола. Обиды не было. Скорее неприятное ощущение, что чужой человек произнёс вслух возможность, о которой она сама ещё не позволяла себе думать до конца.

— Я не знаю, что произойдёт с ним, если сердце вернётся ко мне, — сказала она. — Вчера он сказал только, что это опасно. Сегодня вы сказали, что сердце держит его в живых. Если его возвращение убьёт мужа… — Мирель остановилась и почувствовала, как трудно стало продолжить. — Я не знаю, смогу ли это сделать.