Гнус выскочил передо мной, за ним Бес и Рыжий — эти трое весь вечер держались вместе, как привязанные.

— Кормчий! — Гнус тряс жбаном. — Ты понял или нет⁈ Это ж наше зелье было! Наше!

— Ель Микулова, — сказал Бес.

— Наша!

— Железо его, зелье наше. Пополам.

— Тогда пополам ель! — Гнус обернулся куда-то в темноту, где была река. — Слышь, ель! Ты наполовину наша!

Рыжий фыркнул.

— Ярик, — сказал Бес, придвинувшись. Он один из троих был почти трезвый. — Я вот чего понял. Я это зелье мешал и всё думал: ну зелье и зелье, горшки набивать. — Он кивнул в сторону берега. — А оно вон чего.

— Оно самое.

— Стало быть, мы теперь не ватага.

— А кто?

— Хрен его знает, — честно сказал Бес. — Только не ватага. Ватага — это когда купца щиплют. А мы теперь… — Он поискал слово и не нашёл. — Другое.

Гнус допил, оглядел гулянье и придвинулся ко мне вплотную.

— Кормчий, — сказал он вполголоса, и голос у него стал вдруг трезвый. — А ведь против нас никто не сможет. А?

— Против нас — нет.

— Совсем никто?

— Пока да, если пушек в достатке сделаем.

Гнус помолчал.

— Страшно, — сказал он.

— Тебе-то чего? Ты за трубой сидишь.

— Того и страшно. — Он поглядел в темноту. — Я всю жизнь бегал. От княжьих людей, от голода, от мужиков с кольями. Мне бегать привычно, я в этом мастер. А теперь выходит, что бежать будут от меня. — Он хмыкнул. — Не приучен я.

— Привыкнешь.

— Привыкну, — вздохнул Гнус и заорал: — БЕС! КУДА БОЧКУ ПОНЕСЛИ⁈ ДОГОНЯЙ!

И они укатились.

Волк поймал меня у крайнего костра, когда мимо тащили жбан и нас обоих чуть не снесли. Он придержал меня за локоть и не отпустил.

— Дело одно, — сказал он.

— Ну?

— Ворота в Устье помнишь? Дубовые, в две ладони. — Он глядел не на меня, а в огонь. — Она их возьмёт?

— Возьмёт. Не с первого раза, но возьмёт. Может, раза с третьего.

— С третьего, — повторил Волк.

Мимо прошли, горланя. Кто-то хлопнул Волка по спине, и он даже не обернулся.

— Значит, за день можно стену взять, — сказал он. — Без осады. Без лестниц. И без трёх сотен мужиков, что лягут под стеной.

— Да.

Волк повернулся ко мне.

— Ты боярского сына нынче убил, Кормчий. Всякого, какой на свете есть. И меня в том числе.

— Ты живой.

— Я живой, а ремесло моё мёртвое. — Он оскалился. — Меня с семи годов учили топор держать, оттого я и стою дорого: меня учили, а смерда никто. А ты берёшь смерда, ставишь к трубе — и через три дня он меня убивает с восьмидесяти сажён. И плевать ему, кто я и чей сын.

Он забрал у проходящего мужика жбан, отхлебнул, вернул. Мужик и слова сказать не успел.

— Ну и хрен с ним, — сказал Волк. — Зато поглядим на Глебову рожу.