И ушёл в темноту.
Зоя нашла меня сама.
Она подошла, встала рядом и некоторое время молчала, глядя, как гуляет Хлынов.
— Все говорят, ты страшное сделал, — сказала она наконец.
— Страшное.
— А мамка твоя говорит — доброе.
— Дарья не мамка мне.
— Она всем мамка, — сказала Зоя. — Особенно тебе.
Я усмехнулся.
— Ты боишься? — спросил я.
Она подумала.
— За тебя боюсь, — сказала Зоя. — А того, что ты сделал, — нет. Я нынче на яру лежала и глядела. И знаешь, чего думала? Что вот теперь, может, за нами не придут. — Она поглядела на меня. — Мамка моя от князя бежала. И я бегала. И вот я стою и первый раз в жизни думаю, что бежать больше не надо.
Я не нашёлся что ответить.
— Иди уже, — сказала она. — Вон тебя Атаман высматривает.
Бурилом и правда высматривал. Он мотнул головой в сторону, и мы отошли за землянки, где потише. Атаман сел на бревно, поставил жбан между колен. Я сел рядом.
За спиной пели.
— Прошлым летом, — сказал Бурилом, — мы купцов щипали по мелочи, а нынче у меня четыре сотни народу и вот это. За одну весну.
Он выпил, передал жбан мне. Брага была злая, ещё играла.
— Я тебе у порогов чуть глотку не порвал, — сказал он. — Помнишь?
— Помню.
— Хорошо, что не порвал.
Он забрал жбан и долго молчал.
— Скажу один раз, — сказал он наконец. — Ватага моя. Хлынов мой. Слово моё, и так останется, покуда я жив. — Он повернул голову. — А война эта твоя. Веди сам, поперёк не встану ни в чём.
Такого он мне никогда не говорил.
— Понял, Атаман.
— Ну и добро. — Бурилом поднялся, отряхнулся и заорал: — МУЖИКИ! ЧЕГО ЖБАН ПУСТОЙ⁈ ТАЩИ ВТОРУЮ!
Хлынов взревел.
Хвощ подсел ко мне позже, когда я уже сидел один у догоравшего костра. Его принесли, поставили рядом жбан.
Он отхлебнул и уставился в темноту, где была река.
— Кормчий.
— Ну?
— Третью ложку когда?
— Завтра.
— Завтра, — кивнул Хвощ. Подумал и отставил жбан. — Значит, нынче пить не буду.
— Пей. Одна ночь не решит.
— Она решит, — сказал Хвощ. — Я всегда пил после всякого дела, потому что иначе не спалось. А нынче мне спать неохота. Нынче мне утра охота дождаться.
Глава 3
Ты слёзы утри, прогоняя печаль,
Твой сокол летит сквозь кровавую даль!
Наутро Хлынов встал тяжело.
Полдеревни ходило с помятыми рожами, кто-то отпивался водой у котлов, а Лыко сидел на бревне, держась за голову, и на всякий вопрос отвечал одинаково: «Не ори».
Мы пришли на берег ввосьмером — расчёт да я. Дерюгу с пушки сняли, и она лежала в колоде, холодная, тёмная от ночной сырости.
— Кувалда. Ствол проверь.
Кувалда прогнал банник и вытянул.
— СУХОЙ! ЧИСТЫЙ!
— Не ори, — сказал Ждан. — Голова трещит.
— ЧЕГО⁈