Шли молча. Потом Луня подал голос:
— Кормчий. А спросить можно?
— Спрашивай.
— А сколько в неё зелья кладут?
— Три ложки.
— А ложка это сколько?
— С полгорсти. У нас специльная ложка её Дубина резал.
Луня помолчал, шевеля губами.
— А ежели ложку потеряют?
Я остановился.
Хвощ на спине у Кувалды хмыкнул.
— Что? — не понял Луня. — Я что-то не то спросил?
— То, — сказал я. — Ровно то самое. Ложка одна, и если она потеряется, вся мера пропадёт, потому что новую вырежем на глазок, и она будет уже другая.
— Дык это ж… — Луня заморгал. — Так надо вторую сделать. И третью. Чтоб одинаковые. И одну спрятать, чтоб по ней проверять.
Я поглядел на Хвоща. Хвощ поглядел на меня.
— Четвёртый номер, — сказал Хвощ. — Как есть четвёртый номер.
— Я чего-то не то сказал? — испугался Луня.
— Ты сказал то, до чего я сам должен был додуматься, — сказал я. — И не додумался.
Луня растерянно поглядел на остальных.
— Дык это ж просто, — сказал он. — Это ж всякому ясно.
— Не всякому, — сказал Хвощ. — В том всё и дело, паря. Не всякому.
Глава 4
Школа у отца Никодима стояла под навесом, между поварней и стройкой, и была она — четыре чурбака, доска на козлах да куча золы.
Я шёл мимо и остановился, потому что оттуда доносился знакомый звук: сухой щелчок по лбу.
— Не вертись, — говорил Никодим. — Пиши.
Он сидел на чурбаке — тощий, длинный, в рясе, которая давно перестала быть рясой и стала просто одёжей. Расстрига был не благостный. Он был жилистый, злой на бестолковость и на всякое баловство отвечал костяшкой в лоб, без замаха, но метко.
Перед ним на земле сидело десятка два мальцов. Писали кто чем. У кого береста и уголёк, а больше — палочкой по разровненной земле.
Я подошёл и стал в сторонке.
— Аз, — говорил Никодим. — Ну? Гринька, что это?
— Аз, — сказал Гринька.
— А это?
— Буки.
— А вместе?
Гринька насупился.
— Ну… аз-буки.
— А зачем они вместе?
— Дык… — Гринька поглядел по сторонам, ища помощи. — Чтоб азбука была?
— Тьфу на тебя.
Смоляк рядом рисовал не буквы, а рожу с рогами. Никодим, не глядя, дотянулся и щёлкнул его по темени.
— Ай!
— Стирай.
— Так я ж…
— Стирай.
Смоляк, бурча, разровнял землю ладонью.
Я поглядел на эту публику. Половина сидела с постными рожами и явно отбывала. Сёмка-хромой ковырял болячку на коленке. Двое в заднем ряду откровенно дремали.
Никодим заметил меня и поднялся.
— Кормчий.
— Сиди, отче. Как идёт?
Он покосился на своих учеников и понизил голос.
— Скверно идёт, — сказал он. — Не потому, что глупые. Глупых тут нет, тут иное. Они не разумеют, зачем это.
— А ты объяснял?
— Объяснял. — Никодим вздохнул. — Я им про Писание, про душу, про то, что грамотный ближе к Богу, а они слушают и глазами хлопают. Им бы за козами бегать да в реке плескаться, а я им про душу.