— Слыхали!

— А знаете, откуда мы про этот раствор узнали?

— Ты придумал! — сказал Гринька, подбегая и плюхаясь на своё место.

— Не я. Я знать не знал, как его делать. Его придумал грек, который жил на юге. — Я поглядел на них. — И помер он сотни лет назад. Сотни, малые. От него самого и костей не осталось. А наука его дошла до нас, до этого берега, и мы вчера этой наукой перебили ель за восемьдесят сажён.

Тишина стала другая. Даже задние окончательно проснулись.

— Как дошла? — спросил Сёмка.

— По цепочке. Кто-то записал. Другой прочёл и передал. Третий записал по-своему… — Я развёл руками. — А могла и не дойти. Это долгий срок, много чего потерялось по дороге. Сколько такого пропало навсегда, никто и не сочтёт.

Я поднялся.

— Вот теперь главное. Слушайте внимательно, потому что я вам сейчас работу дам, а не сказку рассказываю.

Они смотрели снизу вверх.

— В Хлынове нынче есть то, чего нет больше нигде на свете. Микула знает, как ковать ствол из полос и сажать обручи. Пахом знает, как лить каменное ядро. Бес с Гнусом знают, как варить и зернить зелье. Хвощ знает, как наводить и с какой меры бить. Щукарь знает, как вязать это железо к судну, чтоб не разнесло. Наши мастера много знают еще всего. Как дома строить, как печи класть, как горшки делать.

Я оглядел их.

— И всё это лежит в их головах. Больше нигде.

— И ежели они помрут… — начал Гринька.

— Ежели они помрут — всё пропадёт. И через сто лет какой-нибудь малец опять будет с нуля мучиться, и опять ему на это уйдёт жизнь.

Я помолчал.

— А теперь скажите: кто это может записать?

Они молчали.

— Пахом не может — он неграмотный. Микула не может. Хвощ не может. Бурилом читает через слово, и то мучается. — Я поглядел на них. — Из всего Хлынова читать и писать умеют я, Волк, отец Никодим и Бес, да и тот через пень-колоду.

— И мы, — сказал Гринька.

— И вы. Когда выучитесь.

Я присел снова.

— Вот вам работа. Кто выучится писать — тот пойдёт ходить за мастерами. Будет стоять рядом, глядеть, спрашивать и записывать. Как что делается, из чего, в каком порядке, сколько чего класть, что бывает, когда сделаешь неправильно.

Я показал им бересту.

— И из этого будет книга. Книга Хлынова. В ней будет всё, что мы знаем. И когда Пахом помрёт, а он помрёт, потому что все помрут, — его ремесло останется. И моё останется. Через сто лет мальчишка возьмёт эту книгу и с неё начнёт — не с пустого места, как мы, а с того, куда мы дошли.

Мальцы сидели молча.

— Так это ж… — Смоляк заморгал. — Это ж выходит, что мы вроде как…

— Выходит, что вы будете хранить всё, что Хлынов знает, — сказал я. — И то, чего ещё не знает, тоже будете хранить, потому что мы будем узнавать дальше, а вы записывать.