Выпил до дна, перевернул чашу кверху донцем — показать, что сухо, — и вернул Бурилому.

Атаман принял братину, поднял её над головой, пустую, и держал так, покуда все глядели.

— Ну, — сказал он. — Быть по сему.

После братины берег ожил, а народ засуетился — пошла погрузка последнего: котлы, вязанки болтов, короба с сухарями. Строй рассыпался по судам, и в этой суете у меня было немного времени.

Зою я нашёл глазами сразу — она стояла у бани, на своём всегдашнем месте, чуть в стороне от толпы. Я прошёл к ней через берег, и люди расступались, не глядя, — понимали.

Мы зашли за угол, где никого не было.

Она не заплакала. Я знал, что не заплачет — не та порода. Она стояла и глядела на меня снизу вверх, и руки её что-то делали с моим воротом.

— Ворот у тебя опять кривой, — сказала она. — Под кольчугой не видать, а мне видать.

— Зоя.

— Молчи. — Пальцы её пробежали по шву. — Вот тут я тебе нитку вшила. Ещё третьего дня, покуда ты со своими стволами возился. Красную, с наузами. Тетка молилась, а я вязала, так что тебе с обеих сторон достанется.

— Надёжно, — сказал я.

— Не смейся.

— Я не смеюсь.

Она подняла глаза.

— Я знаю, что ты вернёшься, — сказала Зоя. — Я не гадаю и не надеюсь, я знаю. Ты из тех, кто возвращается. Ты только вот что мне пообещай.

— Что?

— Не лезь сам. — Она взяла меня за грудки, за кольчугу, и тряхнула — вернее, попыталась, кольчуга не тряслась. — Я тебя знаю. У тебя пушки, у тебя войско, а ты всё одно первым полезешь, потому что тебе всё надо самому. Не лезь. Командуй с кормы и не лезь.

— Зоя…

— Пообещай.

Я поглядел на неё.

— Не могу, — сказал я честно. — Совру ведь. Бывает такое, что надо самому, и я полезу, и ты это знаешь.

Она помолчала.

— Знаю, — сказала она наконец. — За то и… — Она не договорила, мотнула головой. — Ладно. Тогда так пообещай: без нужды не полезешь. Только по нужде.

— Это обещаю.

— Ну и всё. — Она разгладила мой ворот, отступила на шаг и оглядела меня всего — от сапог до ворота, будто запоминала. — Иди, Кормчий. Вон тебя уже ищут.

Меня и правда искали — от воды орал Гнус, что «Разящий» готов и все на местах.

Я взял её лицо в ладони и поцеловал. Она ответила, а потом упёрлась ладонями мне в грудь и оттолкнула:

— Всё. Иди. Не оборачивайся тут, обернёшься с воды.

И я пошёл.

У сходней стоял Бурилом. Мы коротко, по-мужски обнялись, стукнувшись железом.

— Хлынов сберегу, — сказал он. — А ты мне людей сбереги. Уговор?

— Уговор.

— Ну, с богом. И с теми, и с этими, — он усмехнулся в бороду. — Нам нынче все сгодятся.

Я поднялся на «Разящий» последним. Прошёл по палубе между гребных банок — тридцать человек сидели по местам, вёсла подняты, — мимо носового круга, где расчёт Хвоща уже стоял по номерам, мимо ларя с зарядами, у которого пристроились Бес с Рыжим. Поднялся на кормовой помост и взялся за потесь.