Недавно на этих людей глядели с жалостью. Кто и с брезгливостью. А ныне новобранцы смотрели на них так, как мальцы смотрят на кузнеца — с почтением к людям, которые знаются с силой, недоступной прочим.

Кувалда поймал на себе очередной взгляд, приосанился и что-то громко сказал Прону. Прон заржал.

С краю, у самых сходней, стоял десяток лесных, что выделил Корч. Они были без железа. Старшим у них шёл Кряж, коренастый, с бородой в проседи.

— Не по нраву наша одёжа? — спросил я, поравнявшись.

— Одёжа добрая, — сказал Кряж. — Для строя. А мы не в строю пойдём. Нам по кустам лазить, а чёрное на зелени маячит, как дыра. — Он оглядел строй. — Ты не серчай, Кормчий. Всяк воюет в своём.

— И не думал серчать. Ты мне в кустах нужен, а не в строю.

— Вот и сговорились.

Я вернулся к мосткам и оглядел строй в железе и чёрном, суда с обвисшими флагами, укрытые дерюгой стволы над бортами «Разящего», толпу хлыновцев, что стояла позади плотной стеной.

Ещё недавно у меня было чужое тело, драная лодья и тридцать мужиков, которые решали, не скинуть ли меня за борт.

— Кормчий, — негромко сказал Волк рядом. — Атаман идёт.

Толпа расступалась.

Бурилом шёл через неё не спеша, и в руках он нёс братину.

Чашу эту я видел второй раз в жизни.

Она была большая, тёмная, с двумя ушами по бокам — за них её и держали, передавая друг другу. Ей было больше лет, чем любому из нас: её резал ещё прежний атаман, а может, и тот, кто был до него. Бурилом хранил её у себя. Доставал редко, и всякий раз это значило, что дело нешуточное.

Он вышел к строю, и берег затих сам собой. Даже детвора в толпе перестала возиться, и стало слышно, как под мостками чмокает вода.

— Ватага, — сказал Бурилом.

Он говорил всерьёз, поэтому говорил тихо.

— Мы с вами ходили за добычей, и не раз. Брали своё и чужое. То был промысел. — Он обвёл строй глазами. — А нынче не промысел. Нынче мы идём воевать на князя. И кто думает, что это как за солью сходить, — тот пусть выйдет из строя сейчас же. Слова худого не скажу, дело найдётся и дома.

Строй стоял.

Никто не шелохнулся, только у зелёного соседа Лыко опять дрогнул щит, и Лыко, не поворачивая головы, наступил ему на ногу.

— Так я и думал, — сказал Бурилом.

Он поднял братину. В ней плеснуло.

— Из этой чаши пили до меня. Пили те, кого уже нет — кто в земле, в воде. Те, кого уж и не сыскать. Пили перед всяким большим делом, и я вам врать не стану: всякий раз кто-то из пивших назад не приходил. Так было. Так, поди, будет и нынче.

По толпе за строем прошёл вздох. Какая-то баба начала было в голос — и осеклась, потому что на неё зашикали свои же.