Вышли на берег с рассветом, и я встал на мостках, глядя, как строится войско.

Нас было больше сотни. Строились по судовым командам, как я расписал накануне: сорок семь с «Разящего» ближе к воде, команда «Нави» правее, стружники с краю. И на всяком, кто шёл в поход, было железо.

Мы вычистили под это все запасы до дна. Трофейные кольчуги, снятые с купеческой охраны и княжьих людей. Бусурманские панцири из южной добычи — с бронзовыми бляхами, каких на этой реке и не видали. Шеломы, наручи, кожаные брони. Что кому досталось, то и подгоняли и теперь строй отсвечивал вперемешку: где кольца, где чешуя, где варёная кожа с заклёпками. Конечно, на всю ораву броней не хватило, но чем богаты.

А поверх железа лежали чёрные плащи из овчины, тряпицы, замотанные до глаз. И над всеми тремя судами, в утреннем безветрии, обвисали чёрные полотнища.

Дарья, когда шила эти флаги, ворчала на всю поварню.

— Сукно переводим, — говорила она. — Люди из такого порты шьют, а мы тряпки на палки вешаем. Вы их еще и смолить собрались.

— Пусть висят, — сказал я ей тогда. — Эти тряпки нам людей сберегут. Иной, как увидит, драться передумает.

— Твоими бы устами…

Теперь она стояла в толпе и глядела на эти флаги молча.

Я сошёл с мостков и пошёл вдоль строя.

Старая ватага стояла вперемешку с новыми — я так и велел, чтоб не делились. Лыко углядел меня и подмигнул из-под тряпицы. Рядом с ним стоял мужик из набора, совсем зелёный, и у него подрагивал щит.

— Не тряси, — вполголоса сказал ему Лыко. — Чего трясёшь-то?

— Боязно, дядька.

— Дурень. Ты в железе, в строю, за спиной сотня своих, а впереди пушки. Это им должно быть боязно. Ты понял, кто ты теперь?

— Кто?

— Ты теперь страх, — сказал Лыко. — Ходячий. Вот и ходи гордо.

Мужик подумал и расправил плечи.

Волк шёл вдоль другого края строя — проверял. Тронет ремень, качнёт щит, поправит перевязь. Возле одного остановился, затянул ему ремешок шелома и сказал что-то на ухо. Тот кивнул.

— Ну? — спросил я, когда мы сошлись.

— Готовы, — сказал Волк. — Насколько такие бывают готовы. — Он оглянулся на строй. — Знаешь, что чудно, Кормчий? Я их палкой гонял, чтоб щиты не бросали. А нынче гляжу — стоят. Гридь не гридь, а стоят.

— Доспех человека меняет.

— Не доспех. — Волк качнул головой. — Доспех — это железо, его надел и снял. Их другое поменяло. Они поели досыта, отмылись, к делу приставлены, и всякого из них хоть раз да похвалили. Вот от этого человек и распрямляется. А железо уже сверху.

У воды стояли артиллеристы.

Пятнадцать человек, и все в железе — я настоял, хоть Хвощ и бурчал, что сидячему кольчуга без надобности. Хвощ сидел на носилках, которые ему сколотил Дубина, Кутырь рядом на своих, остальные вокруг. И весь строй нет-нет да и косился в их сторону.