— А ты что? — спросила молодая девчонка, которая не уместилась на первой ходке.

— А что я? Лежал и ждал, пока мои придут. Они и пришли. Кормчий, Бес и Рыжий. Стащили с меня эту тушу и говорят — может, тебе подушку принести? Вот такие у нас мужики. Золотые люди, но чёрствые.

— Чёрствый тут только ты, — проворчал Щукарь с кормы, когда мы подплыли к борту. — Весь корабль провоняешь своим навозом.

— Дед, это запах победы!

— Победа! Отмойся нормально, герой, от тебя комары шарахаются!

Четвёртый рейс — самый тяжёлый оказался. Лошадей грузили по сходням, привязывая к мачте. Кони нервничали и «Навь» качалась так, что Бес матерился сквозь зубы. Одна кобыла попыталась прыгнуть за борт. Лыко повис на верёвке, удерживая её, а Клещ схватил за морду и сунул ей в зубы кусок хлеба.

— Вот так, милая, — сказал Клещ. — Жуй и не дёргайся. Мы тебя не обидим.

— Клещ коней уговаривает, — заметил Бес. — Может, ему и женщин так уговаривать? Хлебом в зубы, и порядок.

— Женщины сложнее, — заржал Клещ. — Им одного хлеба мало.

На пятом рейсе везли добро — мешки, тюки, сундук сотника, бочонок с мёдом, оружие. И последних мужиков из ватаги, которые оставались охранять лагерь, пока шла погрузка.

Когда «Навь» в последний раз ткнулась носом в борт торговца, солнце уже клонилось к закату. Он и струг были полны народа. На палубе, в надстройках, на тюках и мешках — везде сидели люди.

Щукарь стоял на корме и оглядывал свой корабль с выражением человека, который вышел утром из дому и обнаружил, что за ночь в нём поселилась целая деревня.

— Кормчий, — сказал он, когда я поднялся на палубу. — Ты мне из боевого корабля табор устроил. Тут бабы, дети, кони, мешки, и ещё этот балабол, — он кивнул на Гнуса, который рассказывал ребятне про борова уже в третий раз. — Как мы это все повезем?

— Справимся, дед. Я на большом, а ты следом на струге.

— Куда деваться, — Щукарь вздохнул. — Но это не значит, что мне это нравится.

Он ушёл проверять снасти, бормоча себе под нос, что когда он был молодой, корабли возили товар, а не целые деревни, и что мир сошёл с ума, и что если ему на старости лет придётся ещё и коров перевозить, он точно уйдёт в бортники.

Я стоял на корме и смотрел на палубу. Полторы сотни душ. Ватага, каторжане, бывший полон. Мужики, бабы, дети, старики. Десяток лошадей.

И впереди путь к новому Гнезду.

Но это завтра. А сегодня — каша, вяленое мясо, мёд и тишина.

— Разумею я, Кормчий, что нам нужно на лодье сначало место найти, — Бурилом встал рядом и посмотрел на наш флот, — а потом уже всю эту ораву туда тащить.