Бурилом посмотрел на Гнуса. Потом на меня. Я кивнул.
— Ладно, — сказал Атаман. — Но если делов наделяешь — сядешь на банку и будешь грести одной, как обещал.
— Договорились, Атаман.
— Значит, решено, — Бурилом встал с бревна. — Завтра на рассвете отчаливаем. Сегодня — спать. Мужики, кто идёт со мной, готовьтесь. Радим за охрану отвечает Мирон и Щукарь за стройку.
— Терема не поставим, — сказал Мирон, который сидел у соседнего костра и всё слышал. — Но землянки выроем. И баню.
— Баню? — Бурилом обернулся.
— А как же? Люди нормально не мылись. Баня — первое дело после крыши. Без бани народ болеть начнёт, а болезнь в тесноте — хуже пожара.
— Дед, — сказал Бурилом. — Ты мне нравишься. Ставь свою баню.
— Поставлю, Атаман. Не впервой.
Мужики разошлись. Костры горели по всему плато, и дым от них поднимался в тёмное небо. Снизу, с реки, Хлынов, наверное, выглядел как горсть рыжих огоньков на вершине чёрной скалы.
Я лежал на нави под навесом и думал о Гнезде. О Дарье, которая считает дни. И о Зое.
О Зое я думал дольше всего и заснул с этой мыслью. Мысль была тёплая, но сон был короткий, потому что на рассвете Бурилом пнул меня сапогом в подошву и сказал:
— Подъём, Кормчий. Поехали за нашими.
«Навь» отвалила от берега, когда солнце ещё не показалось из-за леса, а только подкрасило небо над деревьями розовым и серым. Наверху, на плато, уже дымились костры. Стук топоров разносился над рекой.
Двадцать мужиков сидели на банках. Бурилом, как всегда, стоял на носу. Волк рядом. Бес и Рыжий на ближних местах. Гнус на корме, рядом со мной. Разгруженная, пустая «Навь» ходко шла вверх по руслу к Прорве, а потом к Гнезду.
Три паруса ловили утренний ветер, и река была моя.
Мы шли за нашими. Домой.
Глава 7
Ветер дул прямо в лоб. Такой ветер, от которого любой кормчий плюнет и посадит мужиков на вёсла, потому что против такого ветра не пойдёшь. Любой кормчий, но не я.
— Крыло ставь! Носовой поднимай! Шверц правый в воду!
Мужики знали, что делать — не в первый раз так ходили. Бес и Рыжий рванули канат, и косой парус пополз вверх по мачте и тут же захлопал на ветру. На носу Клещ с Лыко растянули носовой. Треугольник ткани встал над водорезом.
— Оттяжки выбрать! Плотнее!
Бугай потянул канат, и крыло перестало хлопать, наполнилось, изогнулось дугой. «Навь» накренилась на левый борт, а правый шверц, опущенный в воду, вцепился в течение, не давая лодье уйти боком.
— Держи!
«Навь» упруго рванулась вперёд, словно птица, поймавшая восходящий поток. Нос врезался в волну, брызги полетели через борт, кто-то выругался, и Гнус заржал, потому что его окатило с головы до пояса.