— Мне бы новую глину показать тебе, Кормчий. Нашёл тут, на северном берегу. Белая, жирная, стенки из неё тоньше можно делать.

— Придётся искать новую уже на новом месте, Пахом. Снимаемся не сегодня — завтра.

Дарья вышла из-за мужиков, как всегда — прямая, неторопливая, с охапкой чистых рушников в руках. Подошла к Бурилому первому, протянула. Атаман взял, утёр лицо.

— Благодарствую, Дарья.

— На здоровье, Атаман. Похудел. Кормили вас там или на подножном корму жили?

— Кормили, Дарья, но не так, как ты.

— Ещё бы так. Так, как я, никто на этой реке не кормит.

Волку подала следом. Тот кивнул молча, утёрся.

Гнус, стоявший третьим, расплылся в улыбке и шагнул к ней, раскинув руки для объятия.

— Дарья! Свет мой! Соскучился, как собака! Дай обниму!

Дарья посмотрела на него сверху вниз, оценила перевязанную руку, грязную рубаху, чумазое лицо и выставила вперёд ладонь.

— Стой, где стоишь. В прошлый раз ты ко мне лез чёрный, как печной бес, а теперь лезешь бурый, как кабан из лужи. Рушник дам. Обнимать не дам. Сначала в баню.

— Дарья, я ранен! Мне сочувствие положено!

— Сочувствие тебе положено, когда помоешься, а пока от тебя конским навозом несёт за три сажени. На, держи, — она сунула ему рушник. — И не вздумай им сморкаться.

— Она меня не любит, — Гнус обернулся к Бесу. — Видишь? Мужик с похода пришёл, руку ему порезали, под мертвяком лежал, а она мне рушником в рожу тычет и в баню гонит.

— Она тебя любит, — сказал Бес, забирая свой рушник у Дарьи. — Просто выражает это через половник.

— Через половник я тебе, Бес, тоже выражу, если не помоешься, — Дарья посмотрела на него. — Ты не лучше пахнешь.

— Я пахну потом и рекой, Дарья. Это честный запах.

— Честный, — Дарья хмыкнула. — Иди, честный, утрись вон.

Ко мне она подошла после Беса. Остановилась, посмотрела, и подала рушник иначе, чем остальным. Протянула на двух руках с поклоном и глядя в глаза.

— С возвращением, Кормчий.

— Благодарю, Дарья.

— Ты мне мужиков вернул целыми. Всех до единого. За это отдельная благодарность. Вечером накормлю, как полагается. А пока утрись и отдышись, на тебе лица нет.

— Лицо на месте, Дарья. Просто устал.

— Устал, — она покачала головой. — Вы все устали, а признаёте это, только когда падаете. Мужики.

Она повернулась и передала женщинам, чтобы раздавали остальные рушники, а я стоял с чистым льном в руках, который пах ромашкой, и прижимал его к лицу. После недели крови, дыма и навоза этот запах был как глоток родниковой воды для человека, который шёл по пустыне.

За Дарьей, чуть в стороне стояла Зоя и смотрела на меня. По тому как она держала руки, я понял, что эту неделю ей было страшнее, чем мне.