Мы посмотрели друг на друга на мгновение, не больше, но в этом мгновении уместилось всё — и неделя ожидания, и страх, и облегчение, и то, для чего слов не придумали.

Я кивнул ей. Она ответила слабой, сдержанной улыбкой, но в глазах плескалось столько затаённого тепла, что у меня на миг защемило в груди. Гнус, конечно же, это заметил. Для дурака он всегда был слишком глазастым. Он ткнул Беса локтем в бок и хихикнул. Бес только хмыкнул и, не глядя, отвесил балагуру увесистый подзатыльник, отчего тот обиженно засопел и потёр затылок.

— Ватага! — раскатистый рык Бурилома ударил по ушам, перекрывая шум реки и скрип снастей.

Атаман забрался на полено, возвышаясь над толпой. Берег мгновенно стих. Люди только сейчас начали в полной мере осознавать, откуда мы пришли.

Бурилом обвёл притихшее Гнездо горящим взглядом.

— Слушайте, что скажу! Мы прошли Прорву!

Над берегом повисла такая мёртвая тишина, что стало слышно, как плещется вода под килями. Ватажники вытаращились на Атамана, боясь даже вздохнуть. Пройти Чёртову Прорву — это не поле перейти. Никому не удавалось вырваться оттуда живым, а мы стояли здесь.

— И мы там не одни были! — продолжил Бурилом. — Лесных встретили! Крепкие люди, соседушки наши будущие. Вместе с ними мы реку чистили. Тридцать Сомов на берег вытянули! Тридцать тварей, что годами людей жрали!

Толпа ахнула. По рядам прокатился шепоток, кто-то торопливо сотворил обережный знак. Гнус гордо выпятил грудь, всем своим видом подтверждая каждое слово.

— Но мы на этом не встали! — голос Атамана набирал силу. — Пошли на юг, за Прорву! И взяли бусурманский караван! Сундук серебра, масло, заморские специи, шёлк!

Мужики на берегу жадно загудели.

— И новых людей мы с собой забрали! — в его голосе зазвенела сталь. — Больше двадцати душ рабов с вёсел сняли! Теперь они вольные!

Гудение переросло восторженный рёв, но Бурилом снова вскинул обе руки, требуя тишины. И когда берег замер, выдал главное:

— Два корабля ещё взяли. Пошли место искать для нового дома… и на степной разъезд налетели. Двести сабель было.

Женщины испуганно охнули, кто-то в страхе прикрыл рот рукой. Двести степняков — это верная смерть для любой речной вольницы. Бурилом выдержал паузу и хищно оскалился.

— Мы их всех положили. Все двести псов остались лежать на земле. Мы отбили у них полон — под сотню душ, которых они в степь волокли. Теперь нас — почти две сотни душ!

Взрыв, последовавший за этими словами, оглушил. Люди орали, потому что такой поход, если вдуматься, в летописи записывать надо.

Бурилом переждал бурю.