Я убрал конверт во внутренний карман, кивнул.

— Она заслуживает бережного обращения, И уж тем более достойна новой жизни. Хорошая работа, видно, что намоленная. Такие вещи нужно беречь.

Говорить о Свете было вполне безопасно. Некоторые одаренные могли различать подобное, так что в этих делах я не таился. А вот о тьме стоило помалкивать. Но взгляд все равно то и дело убегал к серебряной пепельнице.

— Берегу, — кивнула Алевтина Никитична. — Как умею. Вот и дом стараюсь в порядке держать, цветы разводить пытаюсь. Чтобы больше кислорода было. Мне кажется, что если вокруг красота, то и на душе спокойнее.

Женщина налила чай в чашки, подвинула ко мне блюдце с печеньями.

— Только вот один цветок, — она покосилась на угол, где стоял больной горшок, — никак не могу спасти. Вроде бы всё делаю правильно, а он всё равно чахнет. Думала, что ему света не хватает. Или влажность не та. Но ничего не помогает. Все советы уже испробовала. Но… — всплеснула она руками.

Я проследил за ее взглядом, потом посмотрел на сервант. Осторожно спросил:

— Алевтина Никитична, а пепельница в серванте… она давно у вас?

Женщина удивлённо подняла брови.

— Пепельница? — переспросила она. — Ах, та, серебряная? Да, пару лет уже как, наверное. Красивая же, правда? Хотя я и не курю. Просто понравилась.

Я кивнул, пристально глядя на собеседницу. И стараясь сохранить будничный тон, поинтересовался

— А не расскажете, как и где вы ее приобрели?

Алевтина Никитична замерла, чашка застыла на полпути к губам.

— А почему вы спрашиваете? — уточнила она, и я отчетливо услышал, как голос дрогнул на последнем слове.

Женщину охватило волнение, а я совершенно не ожидал такой реакции.

— Просто очень симпатичная вещь, — попытался сгладить беседу. — Мой двоюродный дядюшка пепельницы коллекционирует. Подумал, может, магазинчик какой-нибудь посоветуете. Я бы приобрел ему к юбилею нечто подобное.

Взгляд стал менее напряженным, она даже улыбнулась. Но чашку она отставила, чтобы не было видно, как задрожали руки.

— Можно мне посмотреть поближе? — спросил, пытаясь понять, почему женщина так растревожилась. Если чувствовала, что вещь одержима, то почему не избавилась от нее? Или не позвонила и не попросила консультацию у жрецов «всевидящего ока»?

— Да, конечно! — кивнула она. И, как мне показалось, это ничуть ее не насторожило.

Значит, она не переживает за то, что я вступлю с вещицей в контакт. Если бы она точно знала, что вещь проклята, вряд ли подпустила бы меня к ней. Но что тогда ее беспокоит? Мои расспросы о том, как она ее купила. Или где? Может быть, у Одинцова? И поэтому не хочет рассказывать.