Я подался вперёд.

— И где он проходил?

Женщина покачала головой.

— Скорее всего, у мероприятия нет постоянного адреса. Каждый раз новое место. Тогда это был старый с виду заброшенный особняк на окраине. Но внутри… — она вздохнула, — словно в другой мир попадаешь. Свечи, тяжёлые портьеры, зеркала, музыка. Организаторы в масках, как на карнавале. Полная анонимность, секретность. Никто никого не знает, никто не представляется. Все с закрытыми лицами. Даже голоса приглушённые, будто специально искажены заклинаниями.

— И как же их не поймают, если все всё знают, а людей приглашают не из «закрытого клуба», а всех, кто может быть потенциально заинтересован в покупке редкостей, как, например, вы.

— Ой, не знаю, — она всплеснула руками. — Тоже удивилась, что никто не сообщил о них. Это ведь только я такая заторможенная. Даже не поняла, куда иду. А другие прекрасно это понимают. И могут до мероприятия позвонить.

— Вот и я о том же думаю. Либо им кто-то помогает скрываться, либо… методы их выходят за грань рядовых.

— Выходят, выходят, — запричитала она.

— И платежи, конечно же, не отследить, — добавил я. — Запутают следы через подставные счета или будут брать только наличные.

Она пожала плечами.

— Ничего в этом не понимаю. Но мероприятие жутковатое. Хоть и очень… яркое. И вещицы красивые. Такие, каких в обычных магазинах не найдёшь. Всё старинное, редкое, с историей. Были даже какие-то жуткие ритуальные предметы. Не удивлюсь, если проклятые. И, боюсь, что добыты все они не очень честным путём.

Она потупилась, словно стыдясь.

— Я поэтому и не заявила никуда. Не рассказала. Пришла домой с пепельницей. Там на месте была не в силах уйти без сувенира, понимаете? — будто ища одобрения, спросила она. — Я знала, что не должна была покупать. Но эта вещица так сияла под светом свечей. Серебро, узоры, камни… Аукционист говорил, мол это часть старинного набора, которая когда-то вещь принадлежала знатной семье, которая разорилась. Ну, знаете, обычное дело. Молодое поколение проматывает наследство. Так что поначалу я даже решила, будто помогу выйти из долгов каким-нибудь бедолагам, выкупив их фамильную ценность. Конечно, это я просто усыпляла совесть, ведь мне очень понравилась пепельница. Захотелось обладать ею… И я бы в любом случае купила, даже если бы мне сказали, что она краденая или…

Женщина замолчала. Было видно, что ей непросто признаваться в таком, но и хранить тайну она уже тоже не может. Душа требует поделиться, скинуть груз, облегчить совесть.

— Ну и подняла руку, не сдержалась. Купила. И теперь… — она посмотрела на пепельницу с тревогой, — теперь не могу даже порадоваться приобретению. Ведь надо было доложить жандармам, а я стала соучастницей… Вот и не стала никому говорить. А теперь прошло уже много времени.