На подушке лежала маска из синеватых перламутровых пластин, подогнанных одна к другой, как чешуя на живой рыбе. Свет от драконьих костей стекал по ней и уходил внутрь без остатка.

Приглушает след ауры. Меняет черты.

Три недели я обшаривал лавки и трактаты в поисках хоть чего-то, способного прикрыть кровь. Торговцы разводили руками, а найденные трактаты вежливо советовали родиться в другой семье. И вот первая вещь за всё это время, которая хотя бы стоит рядом с задачей. Своенравная, недоизученная, водной стихии против моего огня. Плевать.

— Восемь тысяч, — я поднял табличку первым и тут же выругался про себя: слишком быстро.

— Девять, — прошелестел Марло через два столика.

— Десять.

— Двенадцать, — старик даже привстал, глаза его загорелись коллекционерским огнём.

Мы дошли до девятнадцати, прежде чем Марло обернулся и посмотрел на меня внимательно, уже без огня. Что он там разглядел, знает только его седая голова, но табличка легла на стол, а сам он отвесил мне короткий поклон.

— Уступаю, — сказал он одними губами. — С вас чай и история.

— Двадцать тысяч! — раздалось от подиума.

Леопольд Клейн-младший держал табличку, как дуэльный клинок, и улыбался мне через зал. Свита за его спиной захихикала в четыре глотки.

Понятно. Монета у причала всё-таки жгла карман.

— Двадцать одна, — сказал я.

— Двадцать пять!

— Двадцать шесть.

— Тридцать! — Леопольд повысил голос, чтобы слышали дальние ряды. — Хотя зачем повару маска? Рыбу пугать?

По залу прокатились смешки, жидкие, из вежливости. Я поднял табличку и подождал тишины.

— Тридцать одна тысяча. Рыбу пугать дешевле без маски. А эту возьму для светских приёмов: говорят, загадочность иногда принимают за достоинство.

Смешки стали гуще и потеряли вежливость. Леопольд пошёл пятнами и вскинул табличку:

— Тридцать пять!

— Тридцать шесть.

— Сорок!

Я следил краем глаза за дальним столом Клейнов. Там, среди тёмных сюртуков, сидел грузный старик с гербовым перстнем: два перекрещённых ключа на фоне горы. Значит, и правда их патриарх пожаловал лично. На сорока тысячах он повернул голову и посмотрел на внука долгим взглядом человека, который считает деньги даже во сне. Семья пришла за главным лотом, а щенок жёг кристаллы на побрякушку ради уязвлённой гордости.

— Сорок одна, — сказал я.

Леопольд вскинул было табличку, поймал взгляд деда и медленно опустил. Улыбку он удержал, но далась она ему дороже сорока тысяч.

— Сорок одна тысяча раз! — молоточек взлетел. — Сорок одна тысяча два! Продано господину за вторым столиком!

Селеста наклонилась к моему уху:

— Поздравляю. Ты только что купил вещь, о которой ничего толком неизвестно, и нажил врага, о котором известно всё.