— Прошу глубочайшего прощения, ваше сиятельство, — выпалил он, едва переводя дух. — Но… его превосходительство господин Велибин приказал… немедленно… определить вас в арестантскую камеру. — Он не смотрел мне в глаза, смущение и страх сквозили в каждом его жесте.

Я взглянул на него спокойно, без тени удивления или гнева.

— Ну, раз требует начальство — определяйте, Илья Васильевич, — лишь слегка вздохнул я. — Дайте минутку переодеться.

Одел полёвку, оружие отдал Аслану. Приказал Паше найти Куликова и Лукьянова и сообщить о произошедшем. Взял бурку и флягу со спиртом.

— Я готов, штаб-ротмистр, ведите в ваше гостеприимное заведение.

К моему удивлению, меня привезли не в жандармский каземат, а в городскую тюрьму — мрачное, почерневшее от времени здание.

— Почему не в жандармскую? — спросил я Лохова, пока мы шли по гулкому двору.

— Там… нет мест, ваше сиятельство, — пробормотал он, избегая моего взгляда. Неправда, конечно. Просто кто-то решил унизить меня и с чего этот Велибин, так взъелся на мою персону.

При мне, Лохов, отдал приказ ленивому фельдфебелю — начальнику дежурной смены, и добавил сдавленно:

— Определите… в камеру почище. На два-три дня, не больше. Понимаешь?

Фельдфебель тупо кивнул, лениво махнув рукой тощему охраннику.

Тот повел меня по длинным, пропитанным сыростью и отчаянием коридорам. Воздух становился все тяжелее. Наконец он остановился перед массивной дубовой дверью, обитой ржавыми железными полосами. С лязгом и скрежетом он повернул огромный ключ, с грохотом отодвинул тяжелые засовы и распахнул дверь.

На меня хлынул удушающий поток спертого воздуха. Он был густым, как вата, и бил в нос адской смесью: вонь немытых тел, прокисшего пота, плесени, испражнений из параши и еще десятка неописуемых, отвратительных запахов. Я непроизвольно отшатнулся, едва сдержав рвотный позыв.

— Проходите, ваше благородие! — равнодушно сказал охранник, подталкивая меня в спину. — Эй, вы там! Тихо! И чтоб без безобразий! — Он погрозил кулаком в полумрак камеры.

— Послушай, любезный, — кашлянул я, пытаясь продышаться, — неужели одиночки нет? Хоть какой?

— Нету, ваше благородие, — буркнул он, уже отходя. — Тут хоть посвободней будет. — Его голос растворился в коридоре вместе со скрипом сапог.

Я шагнул внутрь. За спиной с оглушительным грохотом захлопнулась дверь, лязгнули засовы, скрежетнул ключ в замке. Этот звук — словно падение каменной плиты на крышку гроба — окончательно отрезал меня от мира.

— Ну, что, доигрался дебил. Надо было…. эх, чего уж теперь.

Полумрак. Глаза медленно привыкали. Камера — сажени четыре на четыре, не больше. Голые, заплесневелые стены, покрытые копотью. По стенам — двухъярусные нары из грубых, почерневших досок. Под самым потолком — крошечное зарешеченное окошко, пропускавшее лишь жалкую полоску пыльного света. Из угла слышна вонь параши.