— Б-бы-бывает. — проблеял лавочник, сглотнув.
— Что, это вообще такое? — подала голос Алесия. Женщина старалась держаться прямо, но ее явно мутило.
— Рас-рас-раствор от-от-от слизняк-к-ков. — торговцу, наконец, удалось справиться с заиканием. От усилия, на его висках даже проступил пот. — Раствор от слизняков и прочих гадов, госпожа. Я лично разработал состав, держится до конца лета. Крестьяне очень охотно берут его по весне. Сейчас я пытаюсь настаивать его с краской, чтобы меченные деревья было сразу видно, но увы, она смывается за двадцать-тридцать дней.
— А ты умеешь выбирать средства. — негромко произнесла Алесия, почти не разжимая губ. Потом отстегнула с пояса кошель. — За краску и за… за вот это все безобразие.
— Ваше сиятельство, благодарю! — торговец не стал заглядывать в кошель при господах, но чувствовал по размерам монет, что там выручка как за десяток дней. Примерно столько времени и понадобится, чтобы отмыть и как следует проветрить лавку.
Весь обратный путь мачеха молчала и, за неимением веера, обмахивалась платком. Лианна, хоть и не чувствовала никакой вины, сидела как на иголках. Наконец, не выдержав, она тихо произнесла:
— Ты оказалась права. Граф и правда не очень хороший человек. Хотя сперва он был таким милым.
— Не все то золото, что блестит.
Точнее и не скажешь.
— Угу. — согласилась девушка. — Блестеть может и ночной горшок. Надеюсь, ты не злишься?
— Нет.
— Понимаешь, у меня просто не было другого выхода.
— Ты все сделала правильно. — так же сдержанно отозвалась мачеха.
Лианна обхватила себя руками и заглянула женщине в глаза.
— Почему же ты молчишь?
Алесия громко вздохнула и этот вздох был красноречивее любых слов.
— Меня до сих пор мутит от запаха.
Лия опустила ресницы. Следовало догадаться. Если сама она постепенно подходила к источнику вони, то мачеха почти сразу оказалась с ним лицом к лицу. С другой стороны, так графу и надо. Хорошо бы, запах и правда продержался до осени, чтобы все в свете успели «насладиться» ароматами «благородства».
Глава 25 Родные стены
Больше всего девушку беспокоило, как к ее выходке отнесется отец. Ведь окатить человека зловонной жижей, пусть даже он и повел себя бесчестно — не тот поступок, который приличествует юной леди.
Можно было заявить о своем присутствии и тогда Сомертон тут же оставил бы мачеху в покое.
Но какой-то злой внутренний голос противился этому соображению изо всех сил.
«Так графу и надо. Пусть скажет спасибо, что его всего лишь искупали, а не надели на голову горшок». И все же, на душе было неспокойно. Тем более Лия чувствовала, что объясняться с отцом придется именно ей.