Через четыре года ученики переходили в гимназию-пансион, где учебная программа была расписана на шесть лет. Здесь же, достигнув восемнадцати лет, они проходили инициацию дара и определяли стихию, к которой имели склонность. И направление, в котором будет проходить их дальнейшее обучение.
Университеты находились только в царских городах, имевшихся в каждом из княжеств империи. За три года обучения студенты постигали не только науки, но и учились владеть даром. Ведь именно в количестве и мастерстве одарённых настоящая сила империи…
— Добрый вечер, Пётр Анисимович, — заложив руки за спину, встретил меня воспитатель.
— Добрый вечер, Александр Владиславович, — приветствовал его я.
— Надеюсь, вы хорошо провели время, молодой человек?
— Благодарю, я потратил его с пользой.
— Вот как? И чем же, позвольте спросить, вы были заняты?
— Смотрел представление бродячего театра. Они сегодня давали «Школу мужей» Мольера.
— Достойная комедия. Чего не сказать о вашем поведении. Полагаю, что трое суток карцера на хлебе и воде пойдут вам на пользу. Опять же, сможете в полной мере насладиться тишиной, чтобы осмыслить творение великого французского комедиографа.
— Может, розги? — с надеждой спросил я.
— Нет уж, Пётр Анисимович, после розог вы отряхнётесь и продолжите в том же духе. Мне же важно не ваше наказание, а чтобы вы осознали ваш проступок и сделали выводы на будущее.
Вот же! И ведь даже разозлиться на него по-настоящему не могу. Дядька, спору нет, жёсткий, но с другой стороны, он ведь за нас в ответе, случись что со мной, и с него спросят.
Глава 3
Очередные трое суток карцера на хлебе и воде это не страшно. В детстве, помнится, была поговорка — если вас трамвай задавит, вы сначала вскрикните, раз задавит, два задавит, а потом привыкните. Так и меня поначалу это напрягало, куда предпочтительней было получить розог, чем сидеть взаперти. Но после я приспособился, и одиночная камера стала как родной дом. Единственно напрягала параша, которую надсмотрщик, он же дворник, выносил раз в день.
Как я уже говорил, с чтением у меня не задалось, поэтому спасаюсь рисованием. И к своим семнадцати годам поднаторел в этом настолько, что освоил стиль гиперреализма. Ничего сверхъестественного, как и говорили другие засланцы, с которыми я общался. Разве только добиться этого получилось лишь благодаря упорному труду, это всё же не одно и то же, что работать с большими массивами информации.
К слову, в образовании дворян на рисование отводится куда больше времени, чем на ту же математику. Бог весть с чем связан этот перекос. Помнится, я когда-то удивлялся тому, как Пушкин и Лермонтов хорошо рисовали, умудрявшиеся делать иллюстрации к своим произведениям, да ещё и перьями. Как оказалось, они попросту были лишены выбора.