И «шуточки», конечно. Куда же без них.
– Что, папочку на молоденьких потянуло? Дай мне его номерок, он ничего такой, – хихикала Мэлани, та ещё змея.
– О, Кейт, ты чего такая грустная? Папа снова задерживается на работе? – добавлял кто-то из парней, и класс взрывался смехом.
Случались и драки, но потом… я стала делать вид, что не слышу. Молча смотрела в окно.
Иногда собирала вещи, выходила из класса и шла в туалет.
Там, у зеркала, я давала волю эмоциям: плакала, кричала. До крови била кулаком в стену, представляя перед собой ту, которая лишила нас семьи.
Мне было стыдно.
Тогда я впервые поняла, что стыд – штука коварная. Он приходит к тебе даже тогда, когда ты ни в чём не виноват.
Друзей у меня не было.
Все свободное время я проводила в одиночестве – читая книги либо успокаивая плачущую маму.
В один из дней, как гром среди ясного неба, отец собрал нас на кухне.
Мама сидела напротив, бледная, с пустыми глазами. Я стояла у стены, скрестив руки, потому что иначе дрожали пальцы.
Он говорил слишком спокойно. Будто внутри него ничего даже не дрогнуло.
– Лисса беременна, – на его губах проскальзывает улыбка. – Я… я ухожу. Анна, я подал на развод.
Эти слова повисли в воздухе, как пыль после взрыва. И весь мир в одно мгновение рассыпался на осколки.
Мама молчала. Только слёзы текли по щекам, оставляя за собой след боли.
А я стояла и думала: вот и всё.
Вот и конец сказке про любовь, в которую я когда-то верила.
В тот день я впервые почувствовала, что семья – это не крепость, а карточный домик. Одно неверное движение – и всё рухнет.
Время перестало существовать – просто череда утра и вечеров.
Мама…
Когда-то – сильная, красивая, уверенная женщина. Теперь – тень самой себя.
Она тяжело переживала развод. Всю эту грязную историю.
Сначала держалась, пыталась улыбаться, говорить, что всё в порядке, она в норме.
Потом перестала.
В доме появился запах алкоголя. Сначала лёгкий, почти неуловимый, потом – стойкий, въедливый.
Иногда она сидела у окна с бокалом, глядя в никуда.
Глаза стеклянные. В них – боль, усталость, обида.
Бывало, напивалась до беспамятства – тогда её боль вырывалась наружу дикими криками. Они разносились по дому, заставляя меня тихо плакать в своей комнате.
Я не осуждала её.
Да и кто имеет право? Каждый переживает боль по-своему.
Кто-то плачет.
Кто-то топит её в стакане.
Кто-то ищет лекарство в других отношениях.
Она всё чаще уставала, всё реже вставала с постели.
«Просто слабость, организм шалит», – отмахивалась она, пытаясь улыбнуться.
Но улыбка не спасала, когда по утрам её мучили боли.
Я помню тот день.