Было тяжело.
Словно кто-то вырвал кусок из груди и оставил пустоту, которая больше никогда не зарастёт.
Мама ушла на следующий день после моего девятнадцатилетия.
Я до сих пор помню тот утренний воздух – неподвижный, вязкий. Он душил меня, не давая сделать вдох.
На похоронах нас было двое.
Я и Николас.
Всё.
Ни отца. Ни бабки. Ни даже сочувствующих соседей – просто тишина и звук земли, падающей на крышку гроба.
Тогда я поняла, что наша семья закончилась задолго до смерти мамы.
Папа не пришёл.
Его мать тоже.
Ни звонка, ни сочувствия, ни «держитесь».
И знаете что?
Да и чёрт с ними. Пусть пропадут пропадом. Суки.
Моей отдушиной был Блэк – подарок от Ника на моё восемнадцатилетие.
В детстве я мечтала о волке. О своём – большом, чёрном, с глазами цвета ночного костра.
Волка, конечно, Ник не достал.
Зато однажды заявилcя с щенком, похожим на клубок шерсти с ушами, которые не знали, куда им смотреть.
– Волков не завезли, пришлось взять аналог, – сказал тогда Ник, и впервые за долгое время я рассмеялась.
С тех пор Блэк стал моим всем.
Он был рядом, когда мама засыпала после уколов.
Я выходила во двор, а он уже ждал – терпеливо, как будто знал, что мне нужно отвлечься, пробежать круг, просто дышать.
Мы тренировались, гоняли мяч, таскали покрышки, пока дыхание не превращалось в пар.
Я говорила – он слушал.
Не перебивал, не осуждал. Просто был рядом.
Постепенно мы с ним стали чем-то вроде одного целого: я – его всё, он – моё сердце.
После смерти мамы я поняла: если бы не Блэк, я, наверное, просто перестала бы вставать по утрам и отправилась следом за ней.
После того как мамы не стало, я просто… выключилась.
Дни слиплись в один сплошной ком – еда наугад, бессонные ночи, собака, тишина и потолок.
Я ничего не делала.
Совсем.
Сначала казалось, что могу позволить себе немного не жить.
Но счета быстро напомнили, что роскошь депрессии подходит не всем.
И если бы не Блэк, я, может, и дальше валялась, глядя в стену.
Но кто-то же должен был покупать ему еду, да и себя кормить заодно.
Так я пошла работать.
Завод. Производство болтов, гаек, шайб, гвоздей и прочей железной мелочи, которая звенит в ушах и снится по ночам.
Воздух там пах металлом, машинным маслом и безысходностью.
Люди – уставшие, серые, словно из одного и того же шаблона.
Но работа спасла меня.
Когда стоишь у станка двенадцать часов в день, некогда думать о душевной боли.
Гул машин становится как белый шум – забивает мысли, глушит память.
Наверное, именно тогда я впервые поняла, что выживание – это не подвиг.
Это просто привычка вставать утром и идти дальше, потому что никто не сделает этого за тебя.