Его сыну нужно помочь, и он может это сделать, может подтолкнуть его в нужном направлении, к офисной восьмичасовой работе со скидочными купонами на еду, зарплатой 1500 евро в месяц, отгулами, отпусками и больничным: все посчитано, пронумеровано, не ошибешься. Компания, занимающаяся связями с общественностью в мире, где все стало достоянием общественности, – звучит почти как тавтология.
– Нет, мне не интересно. Это не имеет никакого отношения к тому, что я умею делать, и потом, я уже говорил тебе, что мне не нравится работа, на которой нужно нанимать и увольнять людей.
Лорис хотел бы сказать, что на свете есть забытые книги, забытые люди, забытые жизни, они пишутся, сшиваются, а потом ставятся на полку в ряд по алфавиту, по фамилии автора, они лежат, точно клад, в архивах, в библиотеках, в книжных магазинах, в домах с письменными столами из ясеня и креслами, обтянутыми тканью в цветочек. Он хотел бы сказать, что если бы его оставили в покое, то он бы прочел бы их все от “а” до “я”, от “я” до “а”, за мгновение, за краткие секунды вздоха или прощания.
– А что ты умеешь делать? Объясни-ка мне, я до сих пор так и не понял.
– Я умею читать.
– Ты не умеешь читать, ты читаешь запоем. Это две разные вещи.
– Ничего подобного. Мне тридцать лет, а не десять.
– Правда? А я и не заметил.
Лорис сжимает в пальцах рождественскую скатерть, смотрит на нее, она здесь явно не к месту, сейчас не Рождество, на яростную и ослепительную кучу ярких цветов, соперничающую с желтым цветом плитки: по его мнению, за подобные эстетические решения следует наказывать по закону.
Он не помнит, чтобы в детстве здесь было все это дурновкусие, это неумение сочетать цвета, эта дешевая мебель, одновременно жесткая и хрупкая, приземистая и легко царапающаяся. Кухню собрал его отец вместе с другом, и на ней остался отпечаток его личности: человека, который видит мир по частям, которому недостает видения целого, общих подсчетов, перспективы.
– Сандро, давай не сегодня…
– Нет, не давай. Он говорит, что ему не десять лет. Замечательно, теперь докажи это. Вот я в восемнадцать…
– Папа, плевать, что ты там делал в свои восемнадцать.
Лорис отвлекается от мыслей и цветов и повышает голос, он обещал себе больше не делать этого, остановиться на пороге, не напрашиваться на провокации, навестить их и рассказать о парочке книг, о которых он недавно узнал и которые купил вместо того, чтобы сводить свою девушку в ресторан. Но он не справился, злость пульсирует внутри, живот напирает на пояс джинсов, приходится расстегнуть пуговицу, чтобы не чувствовать этой давящей тяжести.