Свету под ручку, она раскраснелась, смеялась и кричала: «Коля, не так быстро, я упаду!». Они были похожи на влюблённых подростков, хотя прожили вместе двадцать пять лет. Я смотрела на них и думала: вот оно, счастье. Простое, тихое, настоящее. Потом мы пили горячий шоколад из картонных стаканчиков, и Тимоша рассказывал, как он хочет стать профессиональным пловцом. «Не просто плавать для здоровья, а на соревнованиях. С медалями. Как чемпион». Я слушала его и улыбалась. Раньше я боялась даже думать о его будущем — слишком много в нём было астмы, ингаляторов и больничных коек. А теперь он говорил о медалях. И я верила. На Новый год мы нарядили ёлку — настоящую, пушистую, пахнущую лесом. Тётя Света принесла свой фирменный салат, дядя Коля — шампанское (мне — детское, Тимоше — сок). Мы сидели за столом, смотрели обращение президента, загадывали желания под бой курантов. Я загадала два. Первое — чтобы Тимоша был здоров. Второе — чтобы... я запнулась. Второе желание было слишком личным, слишком глупым, слишком невозможным. Я загадала его про себя, не произнося вслух. Но где-то глубоко внутри знала: оно связано с человеком, у которого светло-карие глаза и шрам на подбородке. Подарки в том году были скромными, но душевными. Тимоша получил новые кроссовки для бассейна — я купила их ещё в декабре. Тётя Света связала мне шарф — мягкий, серый, с едва заметным блеском. «Это ангорка, — сказала она, — носи, не мёрзни». Дядя Коля подарил Тимоше энциклопедию про морских животных — «Раз ты пловец, должен знать, с кем плаваешь». Мы смеялись, обнимались, и в какой-то момент я поймала себя на мысли, что впервые за много лет мне по-настоящему хорошо. Не просто «нормально» или «терпимо» — а хорошо.Зима прошла быстро. Я много работала — переводы шли потоком. Павел Андреевич присылал заказы один за другим: английский, немецкий, китайский. «Северский-Групп» расширялась, проектов становилось больше, и я была рада быть частью этого — пусть и на расстоянии. Денег хватало. Я даже открыла сберегательный счёт — впервые в жизни. Тимоша плавал, его астма почти не давала о себе знать. Тётя Света цвела. Всё было хорошо. Кроме одного. Я всё ещё думала о нём. Время не лечило. Время только отдаляло воспоминания, но не стирало их. Я помнила его лицо — каждую чёрточку. Помнила шрам. Помнила голос. Помнила, как он сказал: «Тогда мы похожи. Я тоже не умею просить». Помнила, как он ударил Князева — резко, без колебаний. Помнила, как он смотрел на меня в ресторане — не как на проблему, которую нужно решить,