— Затем съест три, пока будет решать, кому отдать остальные, — ответил Эдвин и неожиданно улыбнулся.

Улыбка выглядела почти неумелой, словно отец давно не пользовался соответствующими мышцами. Мира на мгновение смягчилась, однако не ответила ему тем же и перевела внимание на серебристую ленту.

Разговор в салоне закончился взаимовыгодным соглашением, но обида на мужа, узнавшего о классе раньше неё, никуда не исчезла. Мать обращалась к Эдвину вежливо, ровно и холодно. Со стороны посторонний ничего не заметил бы, мне же после сегодняшнего разговора хватило и обычного наблюдения.

В парадном холле по-прежнему пахло кофе.

Один служитель подал Эдвину перчатки, другой придержал для Миры накидку. Я же стоил, прижимая коробку с пирожными и смотрел на улицу.

За стеклянными дверями стояли три кареты. Лакированный бок экипажа Даллосов блестел под пасмурным светом, а серебряный герб на дверце оставался различим даже сквозь чуть запотевшее стекло и редкие капли дождя.

Швейцар уже потянулся к двери, когда она распахнулась снаружи, впустив порыв холодного воздуха и шумную молодую компанию.

Первым вошёл юноша примерно моего возраста — высокий, длиннорукий, с тёмно-русыми волосами, которые ветер растрепал вопреки явно приложенным усилиям. Дорогой синий камзол сидел на нём хорошо, но верхняя застёжка оказалась расстёгнута, одна перчатка была заткнута за пояс. Голос у него был громкий, почти трубный, совершенно не приспособленный для спокойного диалога.

— Я по-прежнему считаю, что если наставник формулирует условие настолько расплывчато, ученик получает полное право истолковать его в собственную пользу! — громко объявил он через плечо.

Следом вошли три девушки, одинаково незнакомые Корбину. Темноволосая, в сливовом платье и коротком плаще с серебряной вышивкой, слегка улыбалась, а её взгляд рассеянно скользил по зеркалам, лестнице и витринам. Рыжеволосая спутница в тёмно-зелёном дорожном костюме смеялась открыто, не прикрывая рта ладонью вопреки хорошим манерам, и смотрела на юношу внимательно и влюбленно. Третья девушка, светлая, почти пепельная блондинка в кремовом пальто, слушала сдержаннее остальных. Только у неё под мышкой находилась тонкая папка для бумаг.

Все трое были красивы, хорошо одеты и держались в Валье совершенно свободно. Значит, либо принадлежали к семьям подходящего положения, либо сопровождали человека, перед которым двери заведения открывались без всяких вопросов. Впрочем, по качеству одежды и отсутствию малейшей неловкости, первый вариант выглядел вероятнее.

Юноша повернулся, заметил нас, и память Корбина накрыла меня внезапным узнаванием. Ещё мгновение назад передо мной стоял совершенно незнакомый человек, а теперь я знал его походку, голос и несколько сцен, в которых он спорил с наставниками лицея. Передо мной стоял Бренн, один из учеников, которых, по словам Ренна, уже прочили в демонстрационные группы. Умный, наблюдательный, прекрасно схватывающий принципы упражнений и обладающий совершенно невыносимой потребностью проверять каждое правило. Корбин не знал, как Бренн обращается с родителями или людьми, чей авторитет признаёт добровольно, потому что ни разу не встречал его за пределами лицея. Наставнические же распоряжения тот принимал не как руководство или правило, а как приглашение найти в них исключения.