– Вот-вот! Тоже мне, мамашка! На фиг ей дочка не нужна никогда была! – опять, не сдержавшись, перебила сына товарный кассир. – Холодная Элка и жестокая! Прусачка потому что! Жестокосердие у них в крови. Как вспомню годы, что у нас она жила, пока ты служил… Господи-и-и! Чёртова эгоистка! Законченная! Избалованная! Лишь ей подай, лишь для себя всё гребёт. Палец о палец не ударит в доме: стирает только своё, убирает в своей комнате – дальше ни-ни! Полы вымоет, а мусор и ведро с грязной водой за дверь выставит – нате, свёкры, вынесите за царицей помои! Поест, посуду полотенцем накроет, вместо того чтоб помыть, – прибралась! Хозяюшка! Ей бы часами причёски чесать да прихорашиваться: ни в огороде, ни по хозяйству – ни на что не способна. Аю младенцем чуть с голоду ради своей осиной талии не уморила! Я ей и орехи с мёдом готовила, и борщ наваристый на парной говядине, молоко у соседа брала сразу из-под коровы – чистые сливки. А она? Не хочет! Нельзя – пищит – растолстею! Я и умоляла, и просила, и что?! Месяц покормила она Аю еле-еле, и молоко грудное пропало. Ещё и тестю нажаловалась в письме, что я, злыдня, обижаю её! Бессовестная! Я её, видите ли, обидела! Чем?! Беременную приняла, пока ты служил, – вот чего ей бы рядом с мужем и матерью не остаться? Нет же, Зойка от дочки избавилась, мне пузатую под бок подослала! Дурные, слов нет. Они бездельнице смеси в банках дорогущие из-за границы коробками выписывали через родственников-немцев. Химией дитя пичкали. Не дал Бог ума идиотам!

Брат закурил следующую сигарету. Табачный дым защекотал Любе нос.

– Значит, Ая ближе к лету приедет? Или с началом июня? На всё лето или пару месяцев? – опять настояла школьница на более чётком ответе.

– Да не знаю я! – огрызнулся Александр. – Чего пристала?!

– Так она же у нас, здесь, на Солнечном, опять гостить будет, – подбирала слова десятиклассница, стушевавшись под его возмущённым взором. – Вот и спрашиваю.

– Как приедет, так и приедет, – чуть более спокойно ответил старший сын. – Главное, с Эллой Владимировной договориться, а то у неё губа не дура!

Имя-отчество первой жены Шурик произносил с сарказмом, подчёркивая им надменную натуру бывшей пассии. Сама Люба до сих пор не разобралась, как относиться к бывшей невестке, потому что запомнила её по-своему, а оценку поведению молодой женщины могла дать только ту, что распространяла Александра Григорьевна.

Элла Георгиева запомнилась пятилетней Любе стройной элегантной брюнеткой с безупречным вкусом и задумчивым взглядом. Девушка почти не выходила из своей комнаты (она же комната брата), когда жила на Солнечном, а если появлялась за общим столом, то едва говорила и мало ела.