– Потому что эгоистка, любить никого не умеет! – тут же встряла со своими пятью копейками хозяйка. – Знаешь, Шурик, как она Любу обижала? Дочь просит крылышко куриное, а его Элла уже забрала. Сидит жрёт, видит, что ребёнок плачет, а никакой жалости нет! До конца крыло схомячила в одну рожу! Помнишь, доченька?

– Нет, – произнесла старшеклассница, чем тут же разочаровала товарного кассира.

– Ну это потому что маленькая совсем была! – нашлась женщина. – А помнишь, сынок, как Элла в одном из писем настрочила, что я только зла желаю тебе, сыну родному? Что хребет пополам хочу переломать? Только гадости и писала! Что в душе, то и на уме… Нутро её гнилое фашистское!

– Мам? – подала голос дочь.

– Что, милая? – елейно отозвалась та.

– А ты зачем её личные письма открывала и читала? Некрасиво же.

Александра Григорьевна нахмурилась, посуровела. Подавшись вперёд, она упёрлась массивной грудью в стол и, сверля Любу гневным взглядом, басом рыкнула:

– Потому что я мать!!! Имею право! Я вас защищала!!! Тебя, дитя неразумное, и брата твоего! Если бы я вас от неё не уберегла, знаешь, что бы было?!

– Что? – неуверенно проговорила Люба, испытывая ужас от материнского давления.

– Со свету бы сжила обоих!!! Тебя в дурдом бы отправила, Шурика споила, а сама бы с любовниками жила припеваючи! Ненавидела Элла нас всех, ненавидела, поняла?! Сколько можно повторять дурьей твоей башке? Она на дом наш добротный зарилась! Доверчивая ты и глупая, потому что ребёнок. А вот я её сразу раскусила…

– Я со стола уберу? – тихоня осторожно вставила в свирепый монолог своё слово. – А то засохшие тарелки тяжело отмыть.

– Убирай. – Хозяйка остыла и продолжила расписывать сыну, как ловила невестку на изменах.

Прибравшись, девочка тихо ушла читать книгу под сенью огромного ореха, а следом за ней незаметно ушёл работать на огород Василий Михайлович. Какую позицию по отношению к первой невестке занимал отец, Люба не знала, потому что он по этому вопросу крайне мало высказывался.

Из открытого входа в гостиную эхом неслись отголоски злопамятных разговоров. Школьница припомнила, как через эту же дверь зимой выходили по нужде Имир с Коробкиным, да ностальгически улыбнулась.

Люба привыкла, что к бурному обсуждению личности Эллы, её материнской роли, старших Георгиевых мама любила возвращаться снова и снова, дай только повод. Женщина замолчит и прекратит толочь воду в ступе, только когда старший сын встанет из-за стола и уедет прочь с переулка. Но тот сегодня никуда, видимо, не торопился. А из-за двери неслось и неслось:

– Говорит: мама пол-литровую банку малинового варенья закатала и так устала, так устала! Варенье хлопотное! Я по триста трёхлитровых банок, случалось, за ночь закатывала и не померла, ха! Вот что мне надо было этой клуше генеральской ответить?!